Двери теплушек поехали в стороны, и началось.

Я работал, как и надо в таких случаях: голова холодная, руки быстрые, все лишнее отбросить. Носилки шли потоком, и на каждые у меня было по полминуты, не больше. Лицо, дыхание, повязка, жгут. Этого в барак, на стол. Этого на подводы, в госпиталь, потерпит. Этого накрыть и в сторону — опоздали, еще в дороге опоздали. Кули оказались понятливые: раз показал, куда какие носилки, дальше сами. Ходячих выводили отдельно, и они брели вдоль состава вереницей — в шинелях внакидку, с подвязанными руками, обмотанные бинтами. Сестры поили их чаем и бульоном, и над кружками стоял пар. Кто-то из ходячих, получив кружку, кланялся сестре в пояс, как в церкви.

Вторичное кровотечение нашлось, и не одно. Первым принесли солдата с раздробленным бедром. Повязка набухла свежим, красным, и капало сквозь брезент носилок. Я перетянул жгутом прямо под фонарем, на весу, написал на бирке время и отправил в барак, к Левицкому, там перевяжут как следует. Вторым был казак с плечом, у этого кровило слабее, обошлось давящей повязкой. Третий… третьего я записывать не стал. У третьего кровь кончилась уже давно.

Попался и жгут, который стоял на руке неизвестно сколько. Бирки нет, солдат в полубреду, ничего не помнит, рука ниже жгута ледяная и цвета оконной замазки. Сопровождавший санитар божился, что накладывали «недавно», но санитарской памяти в таких делах веры нет никакой. Я послал носилки к Левицкому первыми, без всякой очереди: если руку еще можно вернуть, решать надо на столе и сейчас, а если нельзя — тем более на столе и тем более сейчас.

В приоткрытую дверь барака при каждой ходке было видно одно и то же: свет ламп, пар, спины над столами. Левицкий работал без разгибу, и оттуда санитар уже неоднократно выносил накрытый таз, о содержимом которого спрашивать не хотелось и не требовалось.

Так все и шло, вагон за вагоном. Я потерял счет и носилкам, и времени, мороз перестал чувствоваться, остался только свет фонарей, пар, лица, и мои полминуты на каждого человека.

А потом от головы состава, от служебного вагона, где ехал персонал, санитары понесли еще одни носилки. Не в общем потоке, а отдельно, и рядом с носилками шел, придерживая край шинели, немолодой фельдшер с нашивками Красного Креста. Он увидел меня и подошел.

— Господин доктор. Дозвольте доложить. У нас потеря. — Он кашлянул в кулак. — Сестричка наша. Молоденькая. Из отряда. Несколько суток не спала, все перевязывала, а вчера свалилась в горячке. Рука распухла. Как-то очень быстро… Заразу подхватила на перевязках, там у нас с этим просто: наколола руку, и готово. Думали, в дороге отойдет, больно уж плоха. Но дышит пока. Без памяти лежит. Хотя, по всему видать, не жилица: с таким не живут, дело знакомое.