Риск безумный.

Но другого пути нет. Без лекарства она умрет. Сегодня, завтра, самое позднее послезавтра. С лекарством у нее появлялся шанс. Вот и вся арифметика.

— Глеб Ермолаевич, — Сазонов еще сидел в конторе, — в госпитале есть бактериологический фильтр? Свеча Шамберлана, Беркфельда, что-нибудь такое?

— У нас? Откуда. У нас даже марли не хватает. Но в железнодорожной больнице есть санитарно-бактериологический кабинет, там точно фильтруют. Могу дать записку.

— Дайте. И посыльного порасторопнее, с санями. Очень прошу.

Он написал записку, не спросив, зачем мне среди ночи бактериологический фильтр.

Пока посыльный ездил, я съездил сам — домой, на госпитальных санях, наплевав на все правила Ракитина разом. Улицы стояли пустые, черные, только у пекарни на углу светилось окно. Семен открыл на второй стук, одетый, будто и не ложился.

Во второй квартире, в теплой комнате, рядами стояли банки. Вчера вечером я выбирал из них три штуки на мазь — спокойно, не торопясь, как выбирают дыни на рынке. Сегодня я забирал все зрелые подряд.

— Слушай внимательно, — говорил я, пока мы перекладывали банки тканью в ящике. — С этой ночи ты заведуешь всем производством. Снимаешь жидкость только с тех банок, где пленка сплошная, сизая, с белой каймой, как я показывал. Любая чернота, розовые пятна, слизь — банка в сторону, в дело не идет, с другими не смешивать. Слитое держать на холоде, у самого окна в моей квартире, но не на морозе, льда не допускать. На каждой посудине — номер и час, когда снял. Записывать все в тетрадь. Это теперь не опыты, Семен. Это снабжение.

— Понял. — Он не спросил, что случилось. Надо — значит, надо.

Я прихватил из шкафа и банку с мазью — той самой, уже сделанной. Судьбу она не решит, но на открытой ране лишней не будет.

— Довезите аккуратно, Вадим Александрович. И сами доедьте.

В госпитале меня ждали фильтр — фарфоровая свеча в жестяном кожухе, посыльный привез ее, замотав в башлык, как ребенка, и Гольдин. Он по собственной инициативе остался в больнице.

— Яков Наумович. Помните разговор про лекарство? Учеба начинается сегодня, с середины, без предисловий. Ваше дело — посуда, холод и записи. Все, что я скажу прокипятить, — кипятить. Все, что скажу остудить, — студить. Каждый шаг с часами — в тетрадь.

Он только кивнул.

Дальше пошла химия. Отдельный стол в перевязочной, вымытый и накрытый прокипяченной клеенкой. Снятая с банок жидкость, процеженная сначала через марлю. Кислота по каплям, эфир из аптечного запаса — лампы я велел отнести в дальний угол, а форточку открыть, и мы работали в холоде, от которого стыли пальцы. Потом обратно, из эфира в содовую воду, и снова холод, и снова по каплям. Вещество это нежное, теплом и временем его убиваешь почти так же верно, как кипячением, и сколько его гибло у меня на каждом переливе, я старался не думать. В итоге у меня после свечи Шамберлана осталась половина стакана жидкости.