Свеча цедила медленно, капля за каплей, в прокипяченную склянку. Я сидел и смотрел на эти капли. Прозрачные, чуть желтоватые. Фильтр задержит бактерии, на это фарфор годится. Но он не задержит растворенные молекулы, остатки моей химии, продукты распада.

Скоро склянка стояла передо мной. На вид — почти вода. На деле — либо лекарство, либо яд, либо и то и другое сразу.

Перед уколом я записал все. Пульс сто сорок, слабый. Температура тридцать девять и девять. Дыхание тридцать в минуту. На оклик не отвечает, на сильную боль морщится и тянет руку. Кисти прохладные. Это была моя точка отсчета. Без нее я через час не смогу сказать даже того, в какую сторону все пошло.

Шприц прокипячен, игла тоже. Я набрал раствор, выпустил воздух и ввел его глубоко в мышцу бедра. Растер место укола. Все.

Дальше оставалось ждать.

Первые четверть часа не происходило ничего. Сестра считала пульс, я сидел рядом и слушал дыхание. А потом Анну начало трясти.

Озноб пошел с плеч, крупной дрожью, и за минуту охватил ее всю. Зубы застучали, койка мелко ходила под ней, и со стороны это было похоже на судороги — так похоже, что сестра отшатнулась и перекрестилась. Я взял запястье. Пульс летел: сто пятьдесят, сто пятьдесят пять, к ста шестидесяти, и наполнение падало на глазах, нитка истончалась под пальцами. Дыхание сорвалось в частое, мелкое. Лицо побелело до синевы губ. Жар полез еще выше.

Я ее убил.

Мысль пришла неожиданно спокойно. Сделал все, что мог, и вот результат: ее колотит, пульс уходит. Скорее всего, это грязь в моем растворе. Может, заражение выбрало именно этот час для последнего приступа, но скорее всего нет.

— Что с ней? — Левицкий стоял в дверях.

— Я сделал укол.

— Чем помочь? — спросил он.

Помочь было нечем. Никакого противоядия. Разве что раствор в вену, грелки, следить за дыханием и считать пульс. Сестра меняла грелки. Левицкий считал дыхание по своим часам, я не выпускал запястья. Говорить было не о чем. Час этот был самым длинным в моей жизни.

Озноб стих не сразу. Сначала дрожь стала реже, потом мельче, потом свелась к отдельным волнам, пробегавшим по телу. Пульс с той страшной черты пополз назад. Сто пятьдесят, сто сорок пять. К концу часа — сто тридцать восемь, и наполнение вернулось к прежнему, то есть к плохому, но привычно плохому. Дыхание вернулось к тридцати. Она не пришла в себя, но и не умерла.

Левицкий выдохнул.

Я не стал говорить ему того, что через несколько часов укол придется повторить.

Одного укола мало. Вещество не держится в теле долго, его надо вводить снова и снова, пока перелом не станет явным.