Он смотрел на меня поверх очков дольше обычного. Что он при этом думал, я мог только догадываться.

— При вашем бараке есть сестринская дежурка. Печка там исправна. Забирайте, вещи пусть вынесут в цейхгауз. С Дарьей Семеновной я договорюсь сам.

— Спасибо, Глеб Ермолаевич.

— Не за что пока, — сказал он.

Дорогой до госпиталя я сидел на краю носилок и держал пальцы на ее запястье. Сани шли быстро, полозья скрипели, Левицкий молчал. Под тулупами ее дыхание было не слышно, и каждый раз, когда пульс под пальцами пропадал, я пережидал два удара своего сердца и находил его снова.

Через полчаса Анна лежала в дежурке при гнойном отделении, на чистой койке, под двумя одеялами. Из комнатки вынесли лишнее, печку протопили, а я приготовил операционную.

Тянуть с рукой было нельзя: пока гнойник стоит, зараза идет в кровь непрерывно, и никакие силы организма против этого не выстоят. Глубокий хлороформный наркоз при таком пульсе — убийство. Я обколол линии разрезов слабым раствором кокаина, а Савельеву, который встал у изголовья с маской, велел капать только по знаку, если она станет отвечать на нож, и по капле, не больше.

Сначала я взял немного гноя из-под кожи в прокаленную пробирку и заткнул ее ватой. Надо будет проверить, как действует на него пенициллин.

Потом разрезы. Один по тылу кисти, над самым очагом, второй длинный, по предплечью, над затеком. Гной пошел густой, желтый. Я прошел корнцангом ходы, вскрыл перемычки, выпустил все, что нашел. Клетчатка местами уже омертвела, серая, не кровит — эту дрянь я иссек ножницами до живого. Промыл теплым физиологическим раствором без давления, рыхло выложил полости марлей, повязку наложил свободно. Зашивать такое нельзя, рана останется открытой.

На нож она ответила дважды, слабым стоном, и Савельев дал ей несколько капель. Больше не понадобилось. Плохой признак.

В вену на здоровой руке пошел теплый физиологический раствор. Грелки к ногам. Сестра при ней теперь постоянно, считать пульс каждые четверть часа, при любом ухудшении сообщать.

Я стоял над Аней и ждал хоть какого-то сдвига. Но его не было. Пульс сто сорок, наполнение то же, жар такой же. И этого следовало ожидать. Очаг я убрал, но то, что из него успело натечь в кровь, никуда не делось и продолжало свою работу. Три дня назад разреза и мази сверху, пожалуй, хватило бы. Три дня назад. А сегодня зараза уже не в руке — она везде, и мазью на ране ее не достать. Мазь я, впрочем, заложу, хуже не будет. Но решать судьбу будет другое.

Лекарство должно попасть в кровь.

Я поймал себя на том, что стою и смотрю на свои руки. То, что я собирался сделать, я не делал еще никогда и никому. Мазь на ране — это одно. А ввести человеку в тело раствор — совсем другое. Я понимал, что вещество скорее всего работает, но не знал остального: сколько его в моем растворе на самом деле, что в этом растворе есть кроме него, сколько погибнет при очистке, как ее тело ответит на примеси, которые в нем неизбежно будут. Чистое на вид не значит чистое.