Напоследок я взял немного отделяемого со дна в прокаленную пробирку — вторую по счету за эту историю, — промыл все теплым раствором и наложил повязку.

— Ну? — спросила Анна.

— Нравится, — признал я. — Завтра зашиваю.

— Наконец-то. А то лежу, как разобранная.

Назавтра я рану зашил.

Сшивать наглухо, частыми стежками, стягивая все в струну, я не собирался: так поступают с чистыми ранами, а моя чистой только притворялась. Я точно сопоставил края, наложил редкие отдельные шелковые швы, каждый завязал без натяжения и после каждого проверял кожу: не белеет ли по линии. Не белела. У нижнего угла на предплечье, над тем местом, которое неделю назад преподнесло мне затек, я оставил незакрытым участок в палец шириной и вложил туда тонкий марлевый выпускник. На сутки, для страховки. Девять десятых раны закрылось, а последняя десятая оставалась дверью на случай, если заразе вздумается вернуться.

Об этой двери я Анне рассказывать не стал. Сказал просто: зашил. Для больного это правильные слова, а лазейку врач держит для себя.

Следующие сутки я боялся одного — что зашил заразу внутри. Страх этот не лечится ничем, кроме времени, и я ходил смотреть рану чаще, чем требовалось. Рана вела себя образцово. Температура держалась ниже тридцати семи и четырех. Новый отек не появился, краснота не поползла. Боль, по словам Анны, становилась меньше. Швы лежали сухие. Из оставленного угла не выходило ничего, кроме нескольких капель светлой сукровицы. Пальцы были теплые, чувствительность полная, а движения с каждым днем прибавлялись: сначала она смогла удержать ложку, потом расстегнуть пуговицу, потом заплести на пробу тонкую прядь.

Через сутки я вытянул выпускник — он вышел чистый — и стянул оставшийся угол полоской липкого пластыря. Пусть дозакрывается сам.

На этом острая хирургия кончилась. Оставались уколы. Вот их я прекращать не собирался, и Анна спросила, зачем колоть ее, здоровую.

— Затем, что ты не здоровая, а поправляющаяся, — сказал я. — Разница большая. Зараза не таракан, каблуком ее не раздавишь. Если бросить лекарство, едва полегчало, недобитое поднимется снова, и во второй раз оно злее. Курс надо закончить. Несколько дней еще потерпишь.

— Потерплю, — вздохнула она. — Только они жгутся.

— Знаю. Прости. Чище делать лекарство пока не умею.

С подарками вышло неожиданно.

Комната Анны быстро начала напоминать лавку.

Отделение сложилось и купило самовар. Настоящий, тульский, медный, ведерный — где Савельев раздобыл его в Харбине, осталось загадкой, но принес он его сам, торжественно, как знамя, и от лица всех сказал короткую речь: чтобы, значит, дом был с теплом и чтобы чай в нем не переводился. Деньгами у нас дарить не принято — деньги на обзаведение дают родные, а сослуживцы складываются на вещь, и вещь была выбрана безошибочно.