Раненые поздравляли по-своему. Кто просто смотрел и улыбался, кто бормотал «совет да любовь». Артиллерист с резекцией плеча, мой давний пациент, высказался за всех:

— Правильно, ваше благородие. Жена при докторе — первое дело. А то ходите смурной, на вас глядеть тоскливо.

Я пообещал ходить веселее.

Гольдин утром доложил про новую партию раствора, про ночные температуры по палате, про санитаров, которые опять курили не там, где полагается. Закончил, закрыл тетрадь.

— Вадим Александрович. Я вчера не успел… В общем, поздравляю вас. От души.

— Спасибо, Яков Наумович.

— И еще. — Он замялся. — Сестры спрашивают, можно ли Анну Николаевну навещать. Не сейчас, потом. Когда окрепнет.

— Можно. По одной и ненадолго.

Он ушел довольный.

Анну я осмотрел после утреннего обхода. Термометр показал тридцать семь и две. Пульс восемьдесят восемь, полный, спокойный. Ознобов за ночь не отмечено ни одного. Завтрак — каша, хлеб с маслом, чай — съеден весь, о чем Дарья Семеновна сообщила мне тоном коменданта, передающего крепость в образцовом виде. Рука на подушке лежала уже не бревном: отек спал заметно, пальцы двигались свободнее и на вид совсем стали похожи на пальцы.

— Сегодня посмотрим рану как следует, — сказал я. — Всю, до дна. Если она мне понравится, завтра зашью.

— А если не понравится?

— Тогда буду лечить ее дальше, пока не понравится. Я в этом смысле человек постоянный.

— Знаю, — сказала Анна. — На себе испытала.

Ревизию я делал в перевязочной. Снял повязку, марлю из ран вынул по волокну, отмачивая теплым раствором там, где присохло. И начал смотреть — так, как смотрят перед закрытием, то есть придираясь к каждому миллиметру.

Разрезы гранулировали. Дно обоих затянулось красной зернистой тканью, живой, кровоточащей от прикосновения — той самой, которая означает, что организм строит, а не разрушает. Отделяемого за сутки набралось всего ничего, и оно шло светлое. Я прощупал предплечье по всем линиям, надавливая и следя за ее лицом: болезненность оставалась только у самих разрезов, никаких напряженных карманов в глубине, никакого хруста, никаких затеков. Краснота вокруг сошла до узкой каймы. Края ран лежали мягкие, подвижные, и сближались пальцами без всякого натяжения.

Два места мне все-таки не понравились: у нижнего угла разреза на предплечье серел лоскуток сомнительной клетчатки, и такой же нашелся в ране на кисти. Я обколол оба раствором кокаина и срезал до чистого. Анна следила за ножницами с профессиональным интересом и морщилась только на уколы.

— Больно?

— Терпимо. Ты режь, режь. Я буду смотреть, как ты это делаешь.