Та, бледная, подошла.

Тут я обратил внимание, что у Анны Лопухиной (а это была именно она) такое же платье и такая же роза в волосах, как у её Государыни.

Я знал эту историю, но не думал, что это случиться сегодня. В общем, Лопухина уже много лет ведёт войну с Елизаветой. Дразня её, как только возможно. Подкупала портных и узнавала, в каком наряде будет на балу Цесаревна и приходила первой и в таком же, унижая её раз за разом. А однажды устроила приём у себя, и выведав у очередного портного подробности ткани платья Цесаревны, перетянула всю мебель этой тканью и шторы повелела повесить из того же материала. И когда вошла Цесаревна в таком же платье… В общем, над ней потешался весь высший свет. Лизавета ничего ей сделать не могла. Тогда. Но, не забыла. Она вообще никому ничего не забывает.

Никогда.

Самое неприятное в этой истории то, что рядом с Лопухиной всё время была мать Анастасии. Поэтому ужас в её глазах я вполне понимаю. Сейчас Матушка развернётся. Мало не покажется никому.

Заигралась Лопухина. Да и мать Насти тоже. Тем более в такой день!

Твою ж мать!

О чём бабы думают? Непонятно. Неужели неясно, что времена изменились и за такие шалости Сибирь — просто санаторий?

Ведь у Ушакова дыба вовсе не для научных опытов!

— Пётр…

Я Настю почти держал на руках.

— Тихо, душа моя, тихо. Я рядом. Всё хорошо.

А хорошо ли? Не факт. Не зря Матушка настаивала именно на Насте Ягужинской и что она ей нужна. Сейчас вообще может случиться что угодно и я Настасье ничем не смогу помочь. Елизавета Петровна никому никогда ничего не забывает, умеет ждать и мстить. И дураки/дуры, кто этого ещё не понял. Сейчас она всем всё покажет сполна.

Взбешённая Императрица крикнула:

— На колени!

Лопухина буквально рухнула на колени:

— Матушка, прости, Матушка… Бес попутал… Я…

Но, Царица, разумеется, её не слушала.

— Менгден! Мария!

Фрейлина подбежала:

— Да, моя Госпожа.

— Ножницы!

Та, бледная, словно смерть, быстро достала искомое и передала Государыне.

Императрица спокойно и тщательно вырезала розу из волос ненавистной Лопухиной. Вместе с прядью волос.

— Бал продолжается! Танцуйте! И ты танцуй!

Лопухина просто обмякла и свалилась на бок. Вокруг продолжились танцы. Императрица стояла над поверженной. Фижма — жесткий каркас юбки из пластин китового уса не давали униженной женщине встать.

Никто не подал ей руки. Даже дочь.

Мне было видно, как у стены, опёршись на колонну усмехнулся Ушаков…

Радовался глазами и снова побелевший Лесток.

Настя с ужасом смотрела на происходящее.

— Пётр, увезите меня отсюда, умоляю…

Она шептала, но я её услышал.