Что-то я отвлёкся. Дядя мне снова про свои уже планы и дела сердечные рассказывает.

— Петер, я понимаю я мы тут гости, — вздыхает дядя, — да и ты сам не решаешь, но мог бы ты поговорить с Императрицей.

— О чём? О твоём в Киле генерал-губернаторстве? — пытаюсь нащупать нить разговора.

— И это бы не плохо, — оживляется дядя, — но я про Ульрику прошу тебя решить.

Так, вчера он мне уже напел про их любовь за рюмкой чая. Мол глянулась она ему и сошлись они душой в дороге. И мол если я не претендую, то не могу ли как Глава Дома его на брак благословить…

А я что? Я не против. Но похоже, что с ночных посиделок дядя протрезвел. Холодно же на улице. А мы как раз по Набережной к Зимнему с цокающей перед нами моей каретой ходим. Ветер от кучера наши слова относит. Потому можно надеется, что эту наши беседу некому до Матушки будет доводить.

— Поговорю, — обнадёживаю Фридриха, — и на счёт Ульрики, и по Килю, по первому можешь твёрдо надеется, а по второму… поможешь старшего твоего братца к нам на службу спровадить?

Дядюшка задумывается. Мне тут английская принцесса без надобности, но можно взять на воспитание её бастарда и под него и Ивана Антоновича как двойняшку его принять. Они же даже по дням почти ровесники…

— Помогу конечно, — отвечает дядя, — только не очень он уезжать захочет.

— Ну не захочет, значит ты будешь у нас отбитыми у шведов землями руководить, — выдаю альтернативу герцогу Голштинскому.

Дядя ёжится от порыва ветра.

— С Ульрикой? — спрашивает.

— Не отберу я её у тебя, — говорю, остановившись дядя, — не беспокойся.

— Я согласен, — произносит он, повернувшись ко мне лицом.

Вот и славно.

— Но всё же, — завершаю я тему, — давай попробуем дядю Адольфа в Россию переехать убедить.

Он кивает, и мы молча идем дальше. До Зимнего осталось метров тридцать. Он романтически задумчив, я же думаю, что коль вопрос у него по Ульрике возник значит, Матушка продолжает что-то мутить. Быстрее бы уже эти смотрины прошли. Мне нужна Каролина. И Катя. Хоть разорвись. Что я в падишаха как-то не попал⁈ Не мучался бы запретом гаремы заводить.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 ноября 1743 года.

Мы пили чай. К моему удивлению, Катя начала первой. Видимо чувствовала, что надо объясниться.

— Пётр, тебе Силантий вчера что рассказывал?

Пожимаю плечами.

— Что ты внучка князя Прозоровского, и, смею полагать, что ты дочь Светлейшего Князя Меншикова.

Катя помолчала. Затем сказала лишь одно слово:

— Прости.

— Почему ты скрывала это от меня?

Горький вздох.

— Барыня не хотела такого родства. А потом стало опасным быть дочерью Меншикова. Я и сама-то от матушки, когда она умирала узнала. Она не хотела в Сибирь. А потом, как Александра Александровича простили, боялась, что погубит он меня если узнает. Там наследство, да и не всё его сыскали. Пока я рядом с тобой, никто не приступит ко мне. Никто не посмеет обидеть любимую крепостную Цесаревича. И мне вправду хорошо с тобой. Мне никогда в жизни не было так хорошо и покойно на душе. Я даже поверила в счастье. Прости. Я просто дура.