Холод ей, судя по всему, был безразличен совершенно: она выползала из-под плаща на мороз и даже не ежилась. Тело, пролежавшее во льду века, здешнюю зиму замечать отказывалось.

Еда будет — Вирр прокормит двоих не заметив. А окрепнет, и сама станет ему подмогой в охоте.

Оставался один вопрос. Что, если память вернется, и в памяти этой люди будут далеко не хорошими ребятами? С учетом того, что ее запечатали, очевидно, люди, это было более чем вероятно.

Я посмотрел на нее, на тощие плечи под моим плащом, на острые скулы. Без Камня ей не собрать силу. Тело, даже налившись Духом до края своей дикой емкости, останется телом — мышцами и костями.

Прорвать Стену, пробить кордон, дотянуться до обжитых земель она не сможет, для этого нужны другие порядки мощи. Да и дорастет ли оно до края? Может, так и останется полупустым навсегда.

Угроза была. Но угроза локальная, не та, от которой я обязан страховать планету.

А бросить ее тут, спасенную, отогретую и накормленную с руки, я уже не мог. Врать себе смысла не видел.

Я повернулся к Вирру и спросил прямо, словами и связью разом, потому что решение тут было его, не мое. Возьмешь ее к себе?

Ответ пришел без паузы, и в нем не было ни тени сомнения.

«Возьму. Родня».

— Тогда скажи ей. Она остается с тобой, в этом лесу. А я буду приходить.

Она выслушала, глядя на него, потом перевела красные глаза на меня, и в связи я поймал ее ответ. Ровное и простое согласие, без единого вопроса. И под согласием, глубже, слово, которым все это началось. Родня. Она чуяла в Вирре то же, что он в ней.

— Не против, если я придумаю тебе имя?

Против она не была, хотя Вирру пришлось какое-то время объяснять ей концепцию имени в целом.

— Тогда будешь Агата.

Имя пришло само, и разбираться, откуда, я не стал.

Вирр перевел. Она неожиданно очень по-человечески кивнула.

Я поднялся и отряхнул снег. Оставить ей было нечего, кроме плаща.

— Плащ твой, — сказал я. — Носи, не снимай.

Она посмотрела на мех с недоумением. Холода она не боялась, и зачем шкура поверх кожи, было также явно за пределами ее понимания. Но объяснять, почему людям нельзя ходить голыми, я был не готов ни через какую связь.

— Это плата, — нашелся наконец, — за мясо. Ты съела мясо, теперь носишь плащ. Так это устроено.

Довод про плату она приняла сразу. Завернулась плотнее и посмотрела на меня уже спокойно. Вопрос был закрыт.

— Стереги ее, — сказал я Вирру, беря секиру. — Я вернусь, как смогу.

И пошел назад к Стене через храм стометровых стволов.

* * *

Наташа уже не спала и сразу поняла по моему до сих пор немного ошарашенному виду, что что-то случилось. И я рассказал. Все: от запаха, взятого Вирром посреди леса, до последнего куска мяса. Наташа слушала, как умела слушать только она, не перебивая и не отводя глаз, и только пальцы ее сжимали край одеяла все сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели вовсе.