— А ты вообще не лезь! — отрезала она, не поворачивая головы. — Это ты виноват!

— Я?.. — растерялся он.

— А кто ещё вечерами «Улицы разбитых фонарей» смотрел вместо того, чтобы с ребёнком музыкой заниматься? Вот и впитал он в себя эту… грубость, агрессию! Неокрепшая психика вобрала, как губка. А у нас, между прочим, весь род — учительский! И отец мой, и дед. А прадед в Императорском Царскосельском лицее преподавал. Императорском!

— Ну-у… Я… вообще-то не учитель, — пробормотал отец, но было видно — сам знал, что в этой системе координат он не в счет. Просто тень при завуче.

А я молчал. Пока молчал. Пусть спорят умные. А мудрые посидят в сторонке, понаблюдают.

— Вообще-то, — неожиданно вставила свои пять копеек Машка, — ваш сын недавно задержал опасного преступника. Вооруженного.

— О Господи! — всплеснула руками мать и скрестила их на груди. — Этого нам ещё не хватало… А если бы он выстрелил⁈

— Так он и стрелял, — весело добавила соседка, не удержавшись.

Та ещё стервочка. Знает, куда поддеть. Молодец.

— Стрелял⁈ — мать схватилась за сердце, покачнулась и наконец посмотрела на мужа. — Сережа!.. Сережа, ты слышал⁈

— Ерунда, — хмыкнул я, доев борщ и переключившись на масалыгу, от которой сочное мясо само отваливалось. — В воздух стрелял. Холостыми. Один раз.

— Всё! — решительно встала мать. — Я больше это терпеть не намерена. Собирайся. Едем домой. Я никому не позволю стрелять в своего сына! Ни-ко-му! Слышите? Сережа, что ты молчишь⁈ Скажи хоть что-нибудь! Хоть раз!

— Я-а… — батя почесал затылок, плечи опустились. — Ну-у…

— О, боже ты мой, что ты мямлишь! — выкрикнула она, будто он враз разбил фамильный сервиз из стенки.

Но тут произошло неожиданное. Отец вдруг выпрямил спину, как будто его позвоночник вспомнил, что в мужике произрастает.

— Знаешь что, Настя… — отец сказал это неожиданно ровно, даже тихо. Но в голосе впервые за весь вечер появилась твердость. — Пусть сам решает.

— Что⁈ — Анастасия Егоровна застыла с приоткрытым ртом, как будто прямо за столом только что началась революция.

Казалось, ещё немного, и она швырнёт белую салфетку ему в лицо и объявит военное положение.

— Так, стоп, — сказал я, вонзив вилку в кость. — Отставить панику. Я — лейтенант полиции. И никуда не поеду. У меня и здесь дел хватает. Всё. Закрыли тему.

И снова тишина, и снова слышен таран глупой мухи о стекло.

Анастасия Егоровна заморгала. Замерла, а потом рот раскрыла, будто сейчас исторгнет кучу доводов и упрёков — но почему-то не смогла. Ни слова. Видимо, впервые в жизни её сын сказал что-то своё, вопреки. Не по привычному семейному сценарию.