Он замолчал, тяжело переводя дыхание, и Кирилл, всё ещё стоя в наклоне, ощутил странный укол совести. Перед ним умирал человек, который, при всех своих ошибках и предрассудках, был искренне убеждён, что оставляет сыну сильную страну и надёжные скрепы власти. И теперь этот человек, сам того не ведая, говорил не с родным сыном, а с совершенно чужим, пришедшим из невообразимой дали существом, которое намерено перекроить всё то, что Александр III считал единственно верным и незыблемым. Но жалость, шевельнувшаяся в душе Кирилла, была краткой. Он пришёл сюда не для того, чтобы испытывать эмоции. Он пришёл сюда, чтобы получить последние вводные от уходящей эпохи.

— Я слушаю, папа, сказал он так тихо и так близко к уху умирающего, что посторонние, сидящие в углу, не могли его слышать. Скажи мне, что самое важное. Что я должен помнить всегда.

Государь шевельнул рукой, словно пытался поднять её, но не сумел, и тогда Кирилл, преодолев секундное замешательство, сам накрыл его огромную, горячую ладонь своей: молодой, чужой, не знавшей до этого дня ни физического труда, ни рукопожатий монарха, и неожиданно для себя сжал её. Александр III, кажется, оценил этот жест. Его пальцы чуть дрогнули в ответ.

— Помни, что Россия это не мастерская и не казарма, произнёс он медленно, и в голосе его зазвучало что-то похожее на горькую, запоздалую мудрость. Я правил так, как умел, но я слишком многое оставил недоделанным. Я верил в простоту. Может быть, зря. Ты умнее меня, Ники, хоть и слабее духом. Будь осторожен с советами. Слушай всех, но не верь никому до конца. И никогда, слышишь, никогда не отдавай власть. Всю. Сам. Держи в руках. Даже если устанешь. Даже если покажется, что другие знают лучше. Ты — император. И точка. И пожалуйста, дострой железную дорогу до конца.

Он снова задышал тяжело, с присвистом, и Кирилл понял, что разговор, скорее всего, заканчивается. Но прежде чем отойти, он позволил себе ещё один вопрос: последний, самый важный, тот, ради которого он, возможно, и пришёл сюда.

— Я обещаю тебе, сказал он, что сберегу власть и не отдам её. Но скажи: кто из тех, кто сейчас рядом, может помочь мне? Кому ты веришь?

Александр III с усилием повернул голову, и впервые за весь разговор его взгляд стал не страдальчески-отстранённым, а сосредоточенным: взгляд умирающего, который понимает, что последние слова его будут определять поступки живых. Он даже попытался усмехнуться, но вышло подобие гримасы.

— Никому, прохрипел он. Я прожил жизнь и не верил никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют. Витте… он лис, но лис умный. Держи при себе, но не давай воли. Воронцов-Дашков… этот честен. Без фантазии, но честен. Ещё молодой Столыпин… я слышал о нём. Если выживет, толк будет. А остальное сам. Ты император. Ты и решай. А теперь иди. Я устал.