— Государю сегодня хуже, чем вчера, заговорил доктор, и голос его звучал ровно, но в нём слышался тот особый призвук, который бывает у людей, вынужденных сообщать неизбежное, но ещё не решающихся произнести последнего слова. Отёки усиливаются, сердечная деятельность слабеет, и, несмотря на все наши усилия, процесс, запущенный болезнью, остановить не удаётся. Я говорю с вами прямо, Ваше Высочество, потому что знаю: вы цените правду и не привыкли прятаться от действительности. Мы делаем всё, что в силах современной медицины, но вы должны быть готовы к самому худшему исходу. Возможно, счёт идёт уже не на недели.

Кирилл, слушая этот профессиональный, сдержанный монолог, вдруг почувствовал, как где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё вчера принадлежал совсем другому человеку, шевельнулось странное, почти неуместное чувство. Это была не скорбь, он не знал Александра III лично, не был его сыном, не сидел у него на коленях, не получал от него царственных подзатыльников и суровых отцовских наставлений. Но это было что-то похожее на горечь историка, который читает в мемуарах о гибели великого государства, а теперь вдруг оказывается внутри этого самого мемуара, в той самой точке, от которой зависит всё. Александр III, «царь-миротворец», человек чудовищной физической силы и не менее чудовищного консерватизма, был той самой гирей, которая удерживала равновесие расшатанной системы. Он был живым воплощением незыблемости, и при этом, как теперь отчётливо понимал Кирилл, именно его царствование заложило мины замедленного действия, которым суждено было взорваться при его сыне. Он подавил революционное движение, но не устранил его причин. Он укрепил финансы, но не модернизировал экономику. Он строил броненосцы и железные дороги, но не создал механизмов адаптации страны к надвигающейся эпохе. И теперь этот колосс умирает, оставляя наследнику не просто трон, а запутанный клубок противоречий, который невозможно распутать никакими традиционными методами. По крайней мере, невозможно было распутать в той версии истории, которую Кирилл знал. Но сейчас, стоя босыми ногами на прохладном мраморном полу ливадийской спальни, он уже не был историком, изучающим прошлое. Он был действующим лицом, и от того, как он разыграет свою партию в ближайшие дни, зависело, взорвутся ли эти мины или будут обезврежены одна за другой.

— Благодарю вас, доктор, произнёс Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал глухо и устало, как у человека, который провёл бессонную ночь в тревоге за отца. Я знаю, что вы делаете всё возможное. Я полагаюсь на вашу честность. Он сделал крошечную паузу, ровно такую, чтобы следующие слова не прозвучали слишком резко, но и не потерялись в потоке ничего не значащих любезностей. Скажите, кто ещё, кроме вас, осведомлён о том, насколько положение серьёзно? Я имею в виду не общие слова, а точный прогноз.