Их день, как и дни их отцов и матерей, начинался не с молитвы, а с прихоти. Задолго до того, как охотничий рог возвестил о начале «Алой Забавы», замок Граккенспайр жил своей жизнью, полной демонстративной роскоши.

Стены зала, где они собирались перед выездом, были увешаны не только гобеленами, изображающими славные битвы предков, но и более зловещими полотнами. На одном из них, прадед лорда Валериуса, Торн Железнорукий, с улыбкой наблюдал, как его волко-псы рвут на части крестьян, восставших против налога на зерно. На другом — мать леди Серафины, известная своей красотой и ядовитым остроумием, приказывала утопить в вине служанку, разбившую ее любимое зеркало.

— Яблоня от яблони, — с гордостью говорили старики, глядя на новое поколение.

Вседозволенность в их крови была таким же наследием, как титулы и земли.

Их развлечения были столь же извращенными, сколь и обыденными. За день до охоты лорд Кассиан устроил «состязание поэтов» среди слуг. Несчастных, едва грамотных юношей заставляли на ходу сочинять хвалебные оды его новому арбалету, а тех, чьи стихи казались ему недостаточно изящными, запрягали в плуг и заставляли пахать замерзший внутренний двор под хохот гостей.

Леди Серафина обожала игру «Правда или Шлепок». Служанке задавали каверзный вопрос о господах. Ответить правду — значит быть высеченной за дерзость. Солгать — быть высеченной за ложь. Итог был всегда один, менялась лишь причина, что доставляло леди особое удовольствие.

— Ах, дорогая, — говорила она леди Лире, наблюдая за очередной экзекуцией, — ты не представляешь, как это бодрит. Учит чернь дисциплине, а нам дает здоровый румянец.

Даже их шутки были пропитаны ядом. За завтраком, уставленным дичью, винами и пирогами, которых не видел ни один простолюдин за всю свою жизнь, лорд Валериус лениво ткнул ножом в сторону дрожащего слуги, подававшего ему кубок.

— Кассиан, смотри, он трясется, как осиновый лист на ветру. Готов поспорить на десять золотых, что если крикнуть «Охота!», он обмочится прямо здесь, на ковре моего отца.

— Всего на десять? — фыркнул Кассиан. — Я бы поставил двадцать, что он еще и заикаться начнет. Помнишь того конюха, что мы напугали в прошлом месяце? Он до сих пор мычит, как теленок, когда видит лошадь.

Леди Серафина рассмеялась своим хрустальным смехом.

— Глупости, господа. Куда забавнее было бы приказать ему выпить чернил и написать на этом ковре признание в любви моей борзой. Если откажется — выпорем за неподчинение. Если согласится — выпорем за порчу имущества. Беспроигрышный вариант, не находите?