— Немцы, должно быть, пришли в ярость, — ухмыльнулся мой слушатель.

— Немцы ворвались на ферму, — сказала я, — и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее — там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.

— Его убили?

— Конечно, нет. Там лежала свиная туша, засоленная на зиму. А ткань защищала ее от мух!

Прошел слух, что немцы привели третьего машиниста.

Ему сказали, что конвой расстреляет его, если поезд не тронется с места. Рывок ожившего паровоза я ощутила как удар в солнечное сплетение.

Кто-то сказал:

— Мы едем назад.

— Машинист маневрирует. Мы стояли не на том пути. Доедем до стрелки и повернем в Германию.

Вскоре мерный стук колес на стыках рельсов сменился лязгом. Поезд проскочил стрелку, не изменив направления!

— Если так и дальше пойдет, через полтора часа мы будем во Франции.

— Мы едем не туда, куда ехали, — согласились все.

Наконец поезд затормозил и остановился у станции.

— «Мален» — прочитал человек, глядевший в дверную щель. — Немцы наполнят цистерну паровоза водой и снова двинут в Германию.

Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.

— Саботаж! — повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!

Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько — и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.

Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли — ее заменил нам свежий, прохладный воздух.

— К утру будем в Германии, — вздохнул человечек с голубыми глазами. — Но приключение было чудесным.

— Пока мы никуда не едем, — сказала я.

Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.

— Немцы бегут, — сказал кто-то. — Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.

— Значит, есть надежда? — спросила я.

Надежда — жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть — этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.

Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.

— Что происходит? — спросила я.