— Вы забываетесь, идальго! — Эстебан, до сих пор слушавший с лёгкой вежливой улыбкой, бросил на собеседника колючий взгляд.

— О нет, дон гранд, напротив! — засмеялся тот. — Это единственное удовольствие, доступное в моём возрасте: говорить в глаза правду ровно так, как того заслуживает собеседник, не боясь задеть слишкoм нежные чувства очередного трепетного юнца. А других причин, кроме личных, для такого предубеждения я не вижу. Вы всегда казались мне достаточно разумным человеком, а сейчас ведёте себя как вздорный обиженный мальчишка. Могу лишь порадоваться, что решил для начала поговорить с вами лично, помня редкое упрямство. Мы оба прекрасно понимаем, что у вас два пути: поддержать нового короля или сбежать в Поркетту.

— А если я предпочту последнее?

— Значит, я в вас ошибся, — пожал плечами Мануэль. — Но вряд ли вы настолько глупы, чтобы не понимать, насколько сильно вы будете не нужны новому правителю. Предателей, знаете ли, никто не любит, а его величество Жуан Четвёртый скор на расправу с неугодными.

— Знаете, идальго, мне сейчас почти нестерпимо хочется оставить вас самому разгребать собственные проблемы и спокойно уехать домой в Стелию. И наблюдать оттуда, как вы будете здесь барахтаться.

— Ровной дороги, почтенный дон, — с лёгкoй усмешкой кивнул Мануэль. — Τолько не забывайте оглядываться.

— Вы мне угрожаете?

— Напоминаю. Я человек военный, и время у нас сейчас отнюдь не мирное. В нашем обычае вздёргивать дезертиров на ближайшем суку, — спокойно проговорил он, достал из кармана часы на цепочке, демонстративно взглянул на циферблат и выразительно поцокал языком. — Боюсь, я вынужден вас оставить. Возраст, знаете ли, требует строгого режима. Всего доброго, дон.

Он жестом поманил отиравшегося поблизости бравого молодчика в капитанском мундире и, опираясь на трость, тяжело пошаркал к выходу из зала.

Эстебан Αндалес де ла Марино, коротко кивнув на прощание, проводил узкую, но по-прежнему прямую спину старика взглядом. Стоило Мануэлю отойти на пару метров, как шум зала навалился с неожиданной силой. Гранд Андалия растерянно огляделся, но тут же сообразил, что во время разговора их от подслушивания защищал какой-то артефакт. Или тот молодой капитан был из клириков? Эстебан не обратил внимания на знаки различия и сейчас раздосадовано поморщился. Он вообще не любил военные действия и армию, считая подобный метод решения вопросов варварским, а армейских клириков не любил отдельно — ещё и потому, что их сложно было с ходу отличить от простых смертных.

Разговор с Мануэлем Рамосом де Вегой оставил ощущение недосказанности и испорченного настроения. Эстебан очень не любил, когда на него пытались давить, а старик делал именно это, и всё осложнялось тем, что ответить было нечем. Ну право слово, как можно всерьёз ругаться с этой старой развалиной? На него голос — то повышать боязно, рассыплется, и твёрдость речи не вводила в заблуждение: Мануэль был слаб и едва держался. Ο чём прекрасно знал и не стеснялся пользоваться.