видением. Длинные волосы, загорелая кожа, мускулистый, но все-таки худой. Майки у него были из яркой ткани, на ногах что-то облегающее, похожее на обрезанные колготки. Это и есть функциональная одежда, заинтересовалась Лнюта. Том не говорил по-румынски ни слова, кроме «спасибо» и «добрый день», объяснялся по-немецки и по-английски, а если ни то, ни другое не помогало, обходился улыбкой, жестом. Улыбка у него была достаточной для ответа. Люди его принимали, как здесь встречают всякого странника, просят его рассказать, хотят всё знать. Том, кажется, привык находиться в центре внимания, откликался на все приглашения, ел, пил, рассказывал, улыбался, ночевал на гостевых кроватях, на сеновалах или у себя в палатке. Като с первого дня была при нем, переводила, не отходила ни на шаг. Том не заботился о светских условностях, обаятельно не выказывал хорошие манеры, переступал через то, чего все в долине придерживались; однако они рядом с ним выглядели провинциалами, отсталой деревенщиной, серыми, словно Том забрал все краски для своих ярких маек. Детям он нравился, они норовили к нему прикоснуться, гладили его волосы, как будто он был сошедшей с пьедестала фигурой святого из церкви, сидели у него на коленях, хотели, чтобы он покатал их на багажнике велосипеда. Они говорили, что он хорошо рассказывает, хотя не понимали ни слова, говорили, что Том объехал полмира. Восемьдесят миров за один день — или вроде того. Том был родом из Гамбурга, вот уже год он разъезжал по Европе на велосипеде — по той Европе, большой, которая простирается от Атлантики до Черного моря. Он катался по новым федеративным землям, через Польшу, Украину и Молдову, а теперь хотел через север Румынии (где карта висит на гвозде, как говорили местные) отправиться в сторону Запада. В Варшаве он среза́л в одной оранжерее цветы, пока у него не начались от этого сыпь и зуд. В новооткрытом монастыре Сахарна исполнял должность техника-смотрителя, на озере Ялпуг на два месяца прибился к бригаде рыбаков. Он оставался на месте сколько хотел, потом ехал дальше куда хотел, продавал свои рассказы в местные газеты. У него, казалось, нет никаких обязательств, как и беспокойства о деньгах. Нельзя было даже представить, что на его лице проступит выражение заботы или тревоги. От Льва не ускользнул интерес Като к Тому. В ее взгляде появилось что-то лихорадочное, взвинченное; может, она заранее все знала. Том был ее бегством, ее возможностью уехать. Лев отмахивался от беспокойства Като, от ее нарастающего недовольства.