Всё же я коснулся Вертуна, чуть-чуть задев его головой…

* * *

Картинка, которая открылась перед глазами, глубоко засела в моей памяти.

Это было похоже на светящуюся дорожку в темноте. Она поднималась куда-то к звёздам, к огромному пролому в пространстве, так напоминающим Пробоину. И «угольки», которые только-только запрыгнули передо мной, неслись по дорожке со всех ног, словно спешили домой.

Но заинтересовало меня не это…

По бокам от дорожки, словно ряд неправильных зеркал, сияли выходы. Сотни выходов.

Сначала я с надеждой подумал, что это двери в другие миры, но вдруг увидел в одном из зеркал знакомую степь под Маловратском.

Те самые окопы, из которых мы отстреливались тогда с Хомяком и Сивым. Тот самый ров с колючей проволокой, в который мы скатились тогда с Еленой Перовской…

Чья-то мягкая и нежная рука подхватила меня за пылающий загривок и чуть повернула голову, чтобы я посмотрел в другую сторону. Там, в новом зеркале был берег озера.

Камыши уже сгорели, а от тела сидящего Привратника остался лишь истлевший скелет. Само озеро почти испарилось, и только бурлила кипящая вода на его дне. Но я узнал тот берег, с которого Эвелина запустила меня в сторону пустыни…

Эти зеркала — не выходы в другие миры, это другие Вертуны. Сотни других Красных Карликов!

«Умница, муж мой дорогой! А теперь давай-ка, шевели углями.»

Нежная рука потянула меня назад с непреодолимой силой…

* * *

…и вышвырнула так, что я пролетел весь пустырь и воткнулся в скалу. Удар был такой силы, что я едва не отключился.

Валун, в который я прилетел, был выше человека. Но раскололся на несколько частей и осыпался, придавив меня крупными осколками.

Я заворочал лапами, пытаясь освободиться. Скинул большие куски, ухватился за мелкие.

И вдруг понял, что ухватился уже пальцами. Боль пришла мгновенно с осознанием, что я снова человек.

— О-о-о-ох, — я упёрся в горелую землю, а потом вскинул голову, глядя на Вертун.

Он больше не звал. Мелькнуло на миг зрение с разными потоками, но потом Карлик стал для меня обычным — просто шар огня, который чуть-чуть сбавил в объёме.

«Угольков» вокруг уже не было, и пустырь заполняли только рёв пламени, да кряхтение старика.

— Сейчас, сын мой, — он бухтел где-то сбоку, — Я сейчас, долболунь ты недолунный!

Вот старик перевалился через расколотый валун, с руганью навернулся на уехавшем в сторону осколке, но всё же подполз ко мне.

— Живой! Живой, луну твою в Пробоину! Ох, прости, Незримая, мать твою лунную, — Филиппо так волновался, что даже не следил за языком, — Ты чего натворил, Привратник недоделанный?! Ох, Незримая, прости!