— Слушаю, Фёдор Андреевич.

— Ваш почерк в назначениях — это позор! Медсёстры не могут разобрать, что вы написали! Вчера чуть не ввели вместо преднизолона прозерин. Это могло убить пациента!

— Фёдор Андреевич, мне шестьдесят восемь лет, руки дрожат, артрит…

— Тогда на пенсию! — рявкнул Рудаков. — Нечего занимать место, если не можете выполнять простейшие функции! Молодым дорогу надо давать!

Он только что оскорбил заслуженного врача, который спас тысячи жизней. Мельников работал ещё при царе-горохе, получил орден за работу во время эпидемии холеры. А этот выскочка смеет его унижать?

— Глафира Степановна! — Рудаков добрался до старшей медсестры.

Пожилая женщина вздрогнула:

— Да, Фёдор Андреевич?

— Почему перевязочный материал не был вовремя заказан? Мы вчера делали перевязки старыми бинтами! СТАРЫМИ! Это антисанитария! Нарушение всех протоколов!

— Но я же подавала заявку неделю назад! Вот копия! — она достала бумагу. — Снабжение задержало поставку!

— Значит, плохо контролировали! Нужно было звонить, требовать, ехать на склад! Из-за вашей халатности мы подвергали пациентов риску инфекции! Если не справляетесь — тоже уступите место молодым!

Глафира Степановна всхлипнула. По её щеке покатилась слеза.

Довёл до слёз женщину, которая старше его матери. Это уже за гранью. Хватит.

Во время этого спектакля унижения я чувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не горячая эмоциональная злость, а ледяное презрение к этому ничтожеству в дорогом костюме.

Мелкий человек получил власть и теперь топчет всех, кто не может дать отпор.

Классический комплекс неполноценности. Наверняка в детстве его били, вот он и отыгрывается на подчинённых.

Рудаков тем временем уже открыл рот, чтобы наброситься на следующую жертву — молоденькую медсестру Катю, которая сжалась в комок на краю стола.

— Так, СТОП! — я произнёс это громко и чётко, вкладывая в голос всю силу некромантского авторитета. — ПРЕКРАТИ!

Эффект был как от взрыва. Мгновенная, звенящая тишина. Все головы повернулись ко мне. Даже муха, которая кружила над столом, замерла в воздухе.

Рудаков застыл с открытым ртом, из которого так и не вылетело очередное оскорбление.

Я встал. Медленно и величественно. Опёрся руками о стол и посмотрел Рудакову прямо в глаза. В моём взгляде был весь холод некромантских глубин, вся власть над жизнью и смертью, которую я познал.

— Фёдор Андреевич, — произнёс я тихо, но так, что услышали все. — Вы сейчас же прекратите этот балаган. Немедленно.

— Как вы смеете… — сдавленно начал он.

— МОЛЧАТЬ! — я повысил голос, и окна задребезжали. — Вы превратили утреннюю планерку в сеанс публичных унижений! Это не управление, это садизм!