Что же до самого Единого Китая, то контраст между этим государством и остальным не-азиатским миром можно было назвать разительным настолько, насколько это вообще было возможно. Несмотря на самые масштабные на единицу площади проблемы, вызванные своего рода телепатическим штормом, дисциплина и порядок удерживались железной хваткой партии так крепко, что со стороны могло показаться, будто страна наводнена миллиардами не людей, но программируемых биомеханизмов.

Многолетняя подготовка к новому витку внешней агрессии или внутренних проблем окупилась сторицей уже в первые часы, когда потоки данных во внутренних сетях и СМИ были взяты под контроль, а политика партии в отношении наступающего коллапса дублировалась так же всеми лидерами мнений до единого. «Дивергенты» появлялись и исчезали так быстро, что не было ни малейшего шанса на образование сносящей привычные устои и правила войны.

Весь народ словно руководствовался принципом «Дисциплина — превыше всего!» или «Любые жертвы ради общего блага!»…

Но это было исключительно «первое впечатление» и то, что можно было увидеть, не погружаясь в проблему. Единый Китай уверенно держал эту маску, под которой, впрочем, Лжебог прекрасно видел бурлящий океан страха. Страх перед властью, страх за родных, страх сказать одно лишнее слово, лишиться всего и потерять лицо — всё это цвело и пахло там, где с виду дела обстояли лучше, чем в любой другой точке мира.

Полной противоположностью Китаю Аватар видел Южную Азию, страны которой никогда не славились дисциплиной или тем, что остальные считали признаками цивилизации. Здесь «апокалипсис» наложился на повседневную борьбу за выживание. Улицы превратились в бурлящие реки людей, стремящихся в неведомом никому кроме самого этого потока направлении. Храмы были забиты до отказа, а густой, щиплющий глаза дым благовоний смешивался с запахом пота и страха. Ноосфера подрагивала от тысяч и тысяч голосов, поющих мантры и молящихся самым разным богам в отчаянной надежде на то, что хоть один услышит и откликнется.

Жрецы и гуру, чей собственный страх прикрывала фанатичная уверенность, призывали к очищению и жертвам. Вспышки насилия были продиктованы не столько мародёрством, сколько «ритуальным» разрушением. Сносились лавки и религиозные постройки «ложных» богов, поднимались на копья «чужаки», полыхали костры, «очищающие» тех, кто, по мнению людей, был грешен, и тянул праведных за собою следом.

Паника здесь была яростной, пропитанной гневом и истерикой. Запах свежей крови и выпотрошенных внутренностей смешивался с ароматом цветов, возложенных к статуям богов, образуя весьма своеобразную, причудливую смесь.