— Да вон хотя бы те обормоты, — солдат махнул рукой в сторону ближайшей возвышенности.

Приглядевшись, Нилов тоже заметил, что с высокого берега за ними наблюдают какие-то люди. Точнее, видны были только их головы в каких-то лохматых головных уборах.

— Это, вероятно, казаки, — неуверенно заявил мичман.

— Ну, если казаки начали чалмы носить, тогда — да!

Как будто подтверждая самые мрачные предположения Будищева, непонятные люди на турецком берегу открыли по ним огонь. Моряки тут же кинулись прятаться за железными листами, которыми был блиндирован их катер, а Дмитрий, подхватив винтовку, неловко сверзился за борт и, оказавшись по пояс в воде, прикрылся корпусом «Шутки».

Патронов у турок оказалось довольно, и их пули с отвратительным лязгом то и дело били по катеру и поднимали фонтанчики в волнах Дуная рядом с ним. Правда, для того чтобы прицелиться в находящихся внизу русских им приходилось слишком уж высовываться из-за кручи. Этим тут же воспользовался Будищев. Уложив ствол «крынки» на борт катера, он тщательно прицелился и выстрелил. Как ни странно, первый же выстрел оказался удачным. Одному из противников пуля ударила прямо в грудь, и он с протяжным криком сверзился вниз.

Вражеский огонь тут же утих и матросы на катере тоже смогли взяться за винтовки. Правда, на весь экипаж у них было всего две «барановки**» для караульной службы, да револьвер Нилова.

Впрочем, туркам вести огонь было тоже не слишком удобно, а может стрелки из них были никудышные, но ситуация сложилась патовая. Добраться до моряков с «Шутки» враги не могли, точно так же как и те до них. Тем не менее, нападавшие попытались взять своих противников «на арапа».***

— Эй, урус, сдавайся, а то башка будэм рэзать! — раздался крик на ломанном русском.

— Та дэ ты бачив, поганый, чтобы русские сдавалысь? — злобно прорычал в ответ, перешедший от волнения на родной язык, Нечипоренко и, приложившись к винтовке, пальнул вверх.

— Кто же так ругается, — покачал головой Дмитрий, и, зарядив «крынку», подал голос: — Эй, чучмек, я твой дом труба шатал! Ты меня понимаешь?

— Сдавайся, шакал!

— Понимаешь, — удовлетворенно заметил солдат, и продолжил: — Я твою маму любил!

— Ты, как сказал⁈

— Я твою сестру любил! Ишака любил и даже тебя, когда ты был маленький!

— У, шайтан! — закричал оскорбленный в лучших чувствах башибузук и выскочил на кручу.

Сухо щелкнул выстрел, и так и не успевший выстрелить джигитполетел вниз, и, подняв брызги, шлепнулся в воду.

— Русский! — раздался сверху другой голос, уже куда лучше говорящий на языке Пушкина. — Думаешь, ты самый умный?