Отчаявшись найти приятеля, Дмитрий отошел в сторону и на минуту задумался.

— Чего встал, малахольный? — снова подал голос ездовый, телега которого уже была полна ранеными. — Дай проехать!

Будищев хотел было выругаться в ответ, но вместо этого решительно пошагал в сторону.

* * *

Анцибал — черт.

Увлеченный всеобщим порывом Шматов бросился в атаку и вскоре потерял своего товарища из виду. Дальнейшее он помнил смутно: куда-то бежал, в кого-то стрелял, потом перед ним оказался, показавшийся ему сперва невозможно страшным, турок, которого он пырнул штыком и, поскользнувшись, упал рядом. Приподнявшись, Федька увидел, что враг его на самом деле еще очень молод — почти мальчик, невелик ростом и вовсе не страшен. Русский штык проткнул ему живот и теперь юный аскер тщетно пытался прикрыть ее руками и плакал. Все это так подействовало на солдата, что он вскочил и бросился бежать прочь, стараясь заглушить свой страх криком.

Наконец лес кончился и Шматов увидел перед собой вражескую цепь. Будищева нигде не было видно, и парень почувствовал себя ужасно одиноким. Однако времени жалеть себя не было и Федор, повинуясь приказу какого-то офицера, начал стрелять в наступающих турок. Стрелком он был неважным, отчего Дмитрий нередко подшучивал над ним, говоря, что его задача добывать патроны к турецкой винтовке, а уж он (Будищев) отстреляется за двоих. Но теперь Графа не было рядом, и Шматов принялся опустошать патронную сумку, посылая в сторону противника пулю за пулей. Потом они снова бросились в штыки, но теперь, на его счастье, ни один турок ему не встретился, а то, кто знает, смог бы он еще раз ткнуть штыком живого человека.

Наконец противника выбили и из деревни и, казалось, что бой уже закончен, но какие-то совсем уж отчаянные аскеры засели в балке и продолжали палить в сторону русских. Федька собирался было уже возвращаться назад и искать Будищева, как вдруг перед ним появился сидящий верхом на каурой кобыле поручик Михау и стал собирать вокруг себя людей. Скоро ему удалось организовать около сотни солдат из разных рот и они, окружив балку со всех сторон, принялись ее обстреливать. Однако турки так ожесточенно отбивались, что, казалось, русский огонь не доставляет им ни малейших неудобств. К тому же после жаркого боя, патронов у многих недоставало и видя все это, командир стрелковой роты принял решение ударить в штыки.

Желая увлечь солдат за собой, Михау не стал даже спешиваться, а выхватив саблю, заорал, что было мочи: — «Ура! За мной!» И ударил бока своей лошади каблуками. Бедное животное рванулось вперед, но тут же получив несколько пуль, грохнулось оземь. Однако ухитрившийся выскочить из седла поручик, ни мало не смутился, а побежал вперед уже на своих двоих и поднял-таки людей в атаку. Русская волна захлестнула балку, всюду раздавался лязг оружия, звуки ударов, стоны раненых и ужасная брань дерущихся противников. Дойдя до крайней степени остервенения, они кололи, рубили, били, а если не было никакой иной возможности нанести врагам ущерб, грызли зубами. Перед взором растерявшегося Федора мелькали какие-то неясные фигуры. Вот какой-то турок заколол бегущего перед ним солдата штыком, но не успел он обрадоваться этой удаче, как череп его треснул под саблей Михау. Вот рослый унтер, вонзил штык в аскера, а тот, издыхая, ухитрился выстрелить в того из своей винтовки. Вот несколько вражеских солдат, не выдержав напряжения боя подняли было руки, но их тут же перебили и думать забыв о милосердии. Эта последняя картина так поразила Шматова, что он остановился и во все глаза глядел на расправу. Тут что-то ударило его по голове, и в глазах померк свет.