С учетом того, что командир второго батальона майор Флоренский* еще днем вышел из строя после тяжелого ранения, в полку, если не считать самого Буссе, оставался только один штаб-офицер — подполковник Теслев. Все это привело к тому, что штабс-капитан Гаупт был назначен временно исправляющим обязанности командира второго батальона, а его роту принял поручик Венегер.

* * *

*В нашей истории он был только контужен, а смерть от солнечного удара (или инсульта) постигла командира второго батальона Невского полка майора Князева.

До Папикоя болховцы добрались уже глубокой ночью. Ставшие в последнее время неразлучными Штерн и Гаршин чувствовали себя настолько разбитыми, что ни есть, ни пить, ни просто снять сапоги сил уже не было и потому молодые люди, с трудом добравшись до своей палатки, провалились в тревожный сон. Увы, выспаться этой ночью им не судилось. Нервы у многих участников недавнего сражения оказались настолько напряжены, что под утро, кто-то из них подскочил и выкрикнул спросонья: — «Турки!» Тут же поднялся шум и стрельба. Из палаток выбегали заспанные люди. Не многие из них успели одеться, но зато все подхватили оружие и были готовы защищать лагерь до последнего вздоха. Некоторые беспорядочно палили в темноту, другие кричали: — «ура», а третьи тщетно пытались разобраться, в чем дело. Одним из таких был старший унтер-офицер Галеев выбежавший с обнаженным тесаком вперед и обследовавший местность. Никого не обнаружив, он вернулся назад и попытался успокоить товарищей, но на свою беду его едва не приняли за турка. Находящиеся в крайнем возбуждении солдаты бросились на него со штыками наперевес, и наверняка закололи бы, если не выскочивший из темноты Будищев не раскидал их в разные стороны.

— Вы что, охренели⁈ — кричал он им, отбивая удары и нанося их сам.

Вид его был страшен: голова не покрыта, лицо черное от пороховой копоти, на котором выделялись только бешено вращающиеся зрачки. Мундир в нескольких местах разодран, а один из рукавов держался просто на честном слове. Но при этом он щедро раздавал удары и так отчаянно матерился, что лишь по этому признаку в нем смогли опознать русского человека.

Наконец все выяснилось, и возбужденные после такой экстремальной побудки солдаты разошлись прочь, а чудом вернувшийся в расположение полка ефрейтор предстал перед командованием.

— Разрешите доложить, ваше высокоблагородие? — голосом смертельно уставшего человека обратился он к Буссе.

— Изволь, братец, — разрешил тот.

— Во время крайней контратаки, был ранен вольноопределяющийся Лиховцев. Как старший по званию, я приказал Штерну и Гаршину доставить его на перевязочный пункт, а сам остался прикрывать их отход.