— Так а мастеришь-то чего хоть? — он закончил с подготовкой, но крутить не начал, а подошел поближе и склонился над разложенным добром. — Может, подскажу чего.
— Да протез товарищу одному. Ему руку отгрызли во время штурма, ну а я обещал вернуть его в строй, — я усадил башку на адаптер и довернул до упора, а потом поднял протез повыше, к свету. — Гля, чего сможет.
Первая попавшаяся палка нашлась прямо под ногами, я поднес ее к жвалам и пустил из пальца импульс. Клацнуло, раздался сочный треск, и палка развалилась пополам, одну половинку я поймал, вторая улетела к горке стружек и разбудила свинку.
— Ровно перекусила, — Корш поднял беглянку, оглядел срез и одобрительно кивнул. — Добротная вещь выходит.
— Сам не ожидал, — гордо продемонстрировал я уцелевшую половинку. — В носу таким, конечно, не поковыряться, но… Стоп. Точно же! Надо еще руку-носоковырялку сделать… Всё, Корш, мотай, не отвлекай, у меня тут задачи стратегического масштаба.
* * *
Солома в тюфяке шуршала на каждый поворот, и за эту ночь Барн переслушал ее вдоль и поперек. Полежал на одном боку, перевалился на другой, затих на спине, следом на бок, и так по кругу, а сна во всей этой музыке набралось от силы часа на два.
И ныла ведь не столько культя, сколько рука, которой нет. Ладонь чесалась, пальцы сводило, и почесать это добро никакой возможности. Эдвин говорил, хворь известная, руки уже нет, а болеть ей никто не запрещал, тело помнит. Утешил, ничего не скажешь, раньше у Барна просто болела рука, а теперь в пустом рукаве живет привидение, и у него затекают пальцы.
Мысли спать не давали посильнее руки. Житье теперь такое, что думать про него лучше пореже, только ночью не выбирают, о чем думать. Вся жизнь вроде впереди, годами он Рея не сильно старше, а уже калека. Бьерн его держит из жалости, не иначе. Ну, или из вины, мастер с того дня смотрит виновато, хотя виноватых там не было, зверю не объяснишь, кого кусать нельзя. И поди разбери, что из этого хуже, жалость или вина, на вкус они одинаковые.
Днем оно терпимо, отвлекает то, что надо хотя бы держать лицо. Улыбается через раз, огрызается бодро, всё как раньше. На бараки ходит со всеми и пытается работать, вот именно что пытается, и сам все про это понимает. Крепеж одной рукой не завяжешь, инструмент толком не удержишь, и вся его помощь теперь такая: придержать жердь да перенести что полегче. Еще можно прикрикнуть на нерасторопных, чтобы хоть голос в работе участвовал.
А ведь жаловаться грех, и он это тоже понимает. Эдвин в лазарете чудо сотворил, рана закрылась чисто, без жара и гнили, а ведь на его памяти мужики уходили на тот свет от ран куда меньших. Живой остался, ноги на месте, и проклинать после такого судьбу глупо, это он повторяет себе каждую ночь. Помогает, честно говоря, слабо, но ночью, когда никто не видит, можно ненадолго и не держать лицо.