Рей вчера заходил трижды и все крутился вокруг культи со своими бечевками да глиной, а на вопросы отмалчивался и напускал тумана. Протез он пообещал еще у лазаретной койки, вместе со званием главного штукатура, тогда Барн посмеялся, на смех сил хватало. А вчера, если по-честному, ждал. Мерки снимает, значит взялся, а раз взялся, то может уже сегодня и принесет, с него станется.

Тут же он себя и осаживал, чуда ждать не стоит. Видел он как-то давно калеку, у того вместо ноги была палка с ремнями, и выглядело это так себе, стук да жалость на всю улицу. И ведь то нога, ей стоять положено, а руке работать. Что наработаешь палкой? Миску к себе подвинешь, и то если повезет.

Так и проворочался почти до рассвета, под утро ненадолго провалился, и разбудила его дверь, брат вернулся со смены.

Живут они вдвоем, изба скромная, комната с перегородкой да сени. Родителей Барн помнит смутно, обрывками, по малолетству много не запомнишь, и отца ему давно заменил Бьёрн, с той поры как взял к себе в подмастерья. А Гарт все эти годы в страже, и служба у него нынче не абы какая, на баллисте, аж наводчиком в расчете.

Барн этим гордится вслух и про себя, не каждому доверят целиться из такого орудия, там одних поправок на ветер знать надо десяток. Живет брат при всем при этом скромнее некуда, жалование складывает и копит на что-то, а на что, не говорит. Барн подозревает, что Гарт и сам уже забыл, просто нравится копить.

— Хозяин, принимай добычу! — брат сдернул шлем, брякнул его на лавку и развязал мешок. — Воробья утром подстрелил, пока орудие пристреливал, давай жарить.

На стол легла крупная ощипанная курица с желтым жирком под кожей.

— Видал, какой жирный попался? — Гарт горделиво подбоченился. — С одного снаряда взял.

— Где взял-то? — Барн повертел тушку здоровой рукой.

— Говорю же, подстрелил. Отъелись воробьи на казенных харчах, страх смотреть.

Спорить с наводчиком дело пустое, видно, в расчете их отдельно учат стоять на своем. Барн покачал головой и полез растапливать печь, благо угли с вечера еще жили под золой. Тут и начинается его любимая утренняя наука, всё на этом свете придумано под две руки, и печка первая. Отставить заслонку, разгрести золу, и это по очереди, одной рукой, кочергу всякий раз пристраивая к ноге. Раньше он проделывал такое не глядя и успевал думать о чем-нибудь полезном, теперь каждое движение он отсчитывает, раз, два, перехватился, три.

— Дай раздую, — Гарт уже топтался рядом.

— Сядь, — Барн даже не обернулся. — Твое дело по воробьям копьями стрелять.

Дул он долго, зола летела в лицо, лучина занялась с третьего раза. Дрова отдельная песня, охапка просит обеих рук, вот и носишь по полену, два полена, два похода. Гарт сидел на лавке, вцепившись в собственные колени, и по его лицу читалось, чего ему стоит это сидение.