С курицей вышло веселее, тушку натереть солью, а она, зараза, скользкая и ездит по столу, ловишь ее ладонью, она выворачивается, соль летит мимо. Барн прижал ее культей через рукав, культя такого обращения не одобрила, зато тушка смирилась.

Дальше ноги, их надо бы стянуть бечевкой, иначе в горшок не влезут, и тут вышел затык, узел одной рукой не вяжется, хоть ты тресни. Он, кровельщик, вязавший обвязку на коньке не глядя и в рукавицах, стоял над куриными ногами и не мог осилить простую петлю. Гарт подошел без слов, придержал пальцем перехлест, и Барн так же без слов затянул. Благодарить не стал, обойдется, а то еще зазнается.

Хлеб пошел следом, и ломать каравай без второй руки тоже представление то еще, прижимаешь его локтем к столешнице и пилишь ножом на себя, ломти выходят косые, крошки веером. Гарт покосился на эту геометрию, но смолчал, учится помаленьку.

А вот ухват Барн отдал без боя. Горшок с курицей и двумя руками не всякий ловко в печь задвинет, ронять же завтрак из гордости это уже не гордость, а дурь. Гарт орудовал с редкой торжественностью, и Барн не удержался.

— Наводчик и ухватчик. — буркнул он.

— Два ремесла, — согласился брат. — Человек я разносторонний.

Пока курица доходила, умылись друг за другом из кадки, Гарт скинул кольчугу и стал на полголовы меньше. По избе пополз такой дух, что разговаривать стало некогда. Ели молча и неторопливо, курица удалась, пальцы блестели, свежий ломоть в руке, чего тут еще желать. Гарт после смены был бледноват, жевал размеренно и глядел в стол, изредка перебрасывались парой слов.

— Соли пожалел?

— Бери да соли, вон стоит.

— И посолю.

— Кстати, — брат обглодал ножку и качнул ею в сторону частокола. — Рей этот всю ночь осиной башкой клацал. На стене слышно, клац да клац, до третьих петухов. Страшно жить в этой деревне, скажу тебе. Понимаю, почему староста ему землю там, за стеной выделил, — он усмехнулся и потянулся за добавкой. — Не знаю, правда, чего он там мудрит опять.

— Осиной башкой? — Барн отложил ломоть.

— Ну а чем еще. — усмехнулся Гарт, — Башка осиная, здоровенная, мужики днем видели. Пощелкает, поорет что-то радостное, и опять за свое. Караульные у ямы поначалу вздрагивали, к утру привыкли.

Барн дожевал через силу, вкус у курицы куда-то делся. Мерки, стало быть, мерками, а ночью Рею подвернулась игрушка позанятнее, осиная башка какая-то, и про руку-палку он забыл. Оно и понятно, у него таких затей по десятку на дню, где тут упомнить всякую мелочь. Зря ждал, получается, и обиднее всего, что сам же себе вчера наказывал не ждать.