Выскочил я из зарослей молча, без воплей и геройских заявлений, подлетел к стволу и с ходу вогнал топор в труху. Лезвие мягко ушло по самый обух, без звука и без малейшего сопротивления, дерево просто приняло сталь и сомкнулось вокруг нее. Выдернул с усилием, перехватил рукоять, размахнулся и вогнал еще раз, теперь уже вкинув в лезвие пару единичек. Вот тут треск наконец раздался, из разруба брызнула прелая крошка, по стволу прокатилась короткая судорога, но пробить эту перину не удалось и близко, импульс завяз в глубине, разошелся по трухе и сгинул без следа.
Топор между тем приходилось именно что выковыривать, на удар уходило одно усилие, на извлечение три. Ладони скоро стали липкими от гнилой сырости, рукоять скользила, а третья ступень попутно доложила через лезвие все, что я и так подозревал. Труха уходит вглубь на метры, каналы петляют и обходят пустоты, червяк сидит в самой сердцевине, и рубиться до него топориком примерно то же, что вычерпывать реку ложкой.
С пятого удара я наконец добился хоть чего-то, гнилоход сообразил, что его рубят. Ближнее щупальце вынырнуло из ванны и потянулось назад, к месту, где я так старательно его побеждал, потянулось без всякой злости, с одним лишь недоумением, кто это ковыряется в боку во время ужина. Я поднырнул под черный жгут, сместился вдоль ствола и ударил в край дупла, где кора выглядела тоньше. С тем же успехом можно было рубить стог сена.
Дальше веселье пошло по нарастающей, к первому щупальцу присоединилось второе, воздух загудел, и мне пришлось вспомнить все, чему учили на тренировочной площадке, и половину того, чему не учили. Я нырял под свистящие жгуты и лупил в старые разрубы, стараясь углубить хотя бы один, и какое-то время даже успевал.
Хлестал он размашисто и лениво, я, видимо, проходил у него по разряду назойливой мошки, и только это меня и спасало. Один из жгутов походя смахнул кусты, в которых мы просидели полночи, и где-то на краю сознания мелькнуло уважение к Кейну, перебравшемуся оттуда заранее.
Закончилось все на очередном нырке, когда я на замахе поймал грудью плоский боковой хлест. Удар пришелся плашмя, и этого хватило, чтобы мир кувыркнулся, земля с небом менялись местами раза два, спину приложило о кочку, и проехался я по мху до трухлявого пня, который вежливо развалился, лишь бы меня не задерживать.
Лежать оказалось на удивление неплохо, мох мягкий, в груди гудело, но ребра при вдохе не стреляли, значит, отделался ушибом, а надо мной висело звездное небо, вернее, та его половина, которую не заслоняла крона моего противника. Со стороны ванны доносилось деловитое шуршание, банкет продолжался уже без меня, и по звукам выходило, что про наглую мошку там благополучно забыли. Даже обидно. Храп из лагеря, кстати, плыл над низиной без единой сбитой ноты, боевые действия Больд проспал целиком.