Протянув руку Анне, всё ещё сидевшей на полу, Нина произнесла чётко, без тени улыбки:
— Рассказывай. И если твоя история мне хотя бы на каплю не понравится… или если я решу, что ты недостойна моей помощи, — клятва там или ещё что — я брошу тебя. И буду мстить. А фантазия у меня отличная. Месть моя будет ужасной.
Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка та была печальной. В ней не было ни намёка на веселость.
— Моё полное имя — Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская.
Брови Нины взлетели вверх — в её глазах вспыхнул миг искреннего изумления. Но оно тут же погасло, едва успев проявиться. За годы жизни в гареме она слышала истории куда более страшные, куда более невероятные. Порой до неё долетали шёпоты о прошлом этого места — будто бы когда‑то среди наложниц скрывалась сама императрица, правительница давно забытой империи. Эти слухи витали в воздухе, как призраки, не имея ни начала, ни конца.
В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.
Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.
Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.
Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.
Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.
В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.