— Оставь нас, — отрезал Магнеш, не отрывая пристального взгляда от девушки.
Евнух нахмурил брови, явно колеблясь.
— Господин, мы должны сопроводить избранную в покои мензина Одаша, — попытался возразить Табих Алаг.
— Ты слышал меня! — голос Магнеша прозвучал резко, почти рыком.
Евнух поджал губы, бросив на Анну недовольный взгляд — будто она была причиной всех его неудобств.
— Да, господин, — наконец склонил он голову.
Он дал знак служанкам отойти и сам отступил на достаточное расстояние — чтобы не слышать разговора, но не терять их из виду.
Магнеш приблизился к Анне. Она по‑прежнему стояла, опустив голову, словно её взгляд приковали к каменным плитам пола. Он молча смотрел на неё, и в этом молчании читалось всё: разочарование, гнев, недоумение.
— Ты знала? — голос его слегка дрожал от сдерживаемой злости. — Знала, что будешь дарована моему брату?
Какой ответ он ждал? Анна не знала. Магнеш нравился ей — пусть они встречались редко, но он всегда относился к ней с уважением, почти как к равной. В нём ещё не было той язвительной надменности, что пропитала многих обитателей дворца. Он ещё не был отравлен этим миром — как и она сама до того дня, когда в её дом вошёл Аджерхан.
И да простят её боги, но она не могла упустить этот шанс.
— На это место готовили другую девушку, — ответила она честно, не поднимая взгляда.
— Тогда почему танцевалаты ? — он сощурил глаза, словно пытался разглядеть в ней то, что она так старательно скрывала.
Анна медленно подняла голову. Её взгляд встретился с его — прямой, спокойный, почти бесстрашный.
— А это, — произнесла она тихо, но твёрдо, — спросите у своей матери, господин.
Она обошла его — застывшего, нахмурившегося, не находящего слов. Подойдя к евнуху, она кивнула, давая понять, что готова продолжить путь. И они двинулись дальше, оставляя позади Магнеша — и вопрос, на который ни у кого пока не было ответа.
***
Одаш замер у дверей своих новых покоев — нерешительный, словно путник перед неизведанной землёй. Вся церемония выжала из него последние силы. Внимание, обращённое на него, нервировало, насмешки давно стали привычными, а отцовское равнодушие… Оно ранило каждый раз, несмотря на то что он знал: так будет.
Он чувствовал себя загнанным зверем — тем, кто мечется между высокими стенами, не видя выхода. Зачем было устраивать это представление? Чтобы в очередной раз указать ему его место? Чтобы напомнить: Повелитель не желает знать своего старшего сына?
Безразличие отца было ожидаемо. Но то, что онполучит её … Этого Одаш не мог представить даже в самых сокровенных мечтах.