Одаш осторожно нанес дурно пахнущую мазь на разбитую губу девушки. Запах был резким, почти тошнотворным, а прикосновение — холодным и липким. Ранка защипала, Анна дёрнулась, зашипев от боли.
— Прости, — тут же виновато произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.
— Ничего страшного, мой господин, — тихо ответила Анна, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.
Одаш отставил баночку с мазью в сторону и поднялся. Он стоял перед ней, высокий, сильный, но сейчас — вдруг — казался таким беззащитным. Он посмотрел на Анну сверху вниз, тяжело вздохнул и отошёл к окну.
Плечи его поникли, голова опустилась. В этот момент он снова стал тем, кем его привыкли видеть: не грозным наследником, не разъярённым защитником, а человеком, раздавленным грузом ответственности и вины.
Анна смотрела на его спину с тревогой, с невысказанным вопросом в глазах. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но не знала, как найти слова.
— Это всё моя вина, — наконец произнёс он, голос его звучал глухо, словно доносился из далёкой бездны. — Я должен был защитить тебя. Должен был…
— Вы здесь совершенно ни при чём. Мне следовало быть осмотрительнее и…
— Нет, Анна, разве ты не понимаешь? — голос Одаша дрогнул, словно натянутая струна, готовая лопнуть. — Если бы я не был таким жалким, никто не посмел бы вредить тебе. Ты не должна страдать из‑за меня. Я изгой в этом месте.
В его словах звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что Анне на миг стало трудно дышать. Она сжала пальцы, пытаясь найти опору в собственной решимости.
— Так измените это, — произнесла она твёрдо, глядя ему прямо в глаза.
Одаш покачал головой — медленно, обречённо.
— Я не могу…
— Почему?
— Анна, ты просто не понимаешь…
— Так объясните, — попросила она, и в её голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только настойчивая, почти отчаянная просьба.
Он обернулся. Взгляд его изменился — в нём вспыхнуло что‑то новое, лихорадочное. Глаза метались по комнате, словно искали точку опоры, за которую можно было бы ухватиться. На лице застыла маска страха — того самого, что преследовал его всю жизнь.
— Не делай вид, будто ничего не знаешь, — выдохнул он, и слова полились, как кровь из незаживающей раны. — Я — нелюбимый сын своего отца. Все, абсолютно все в этом месте ненавидят меня и считают полнейшим ничтожеством. Начиная от слуг и заканчивая господами — все видят на моём месте, на месте наследника, Магнеша. А я… я всего лишь посмешище. Выгнать которого не дают «древние традиции».
Его голос сорвался на горьком смешке, и Анна почувствовала, как внутри что‑то сжалось.