Но между тем слова Бумажницы сделали свое грязное дело. Они породило зерно сомнений. Это я понял лишь спустя несколько дней, когда поймал себя на том, что рассматриваю, как тяжело поднимается Слепой из-за стола. Ну да, старость не радость, мышцы с возрастом не становятся эластичнее, а спина прямее. Тьфу ты, гребаная Бумажница, которую впору называть Чернильницей. Потому что несла она лишь темное и злобное.

— Я долго выбирал, Шипаштый, — поделился тем временем со мной старик, отвлекая от мрачных мыслей. — Долго думал, ешли чештно, примеривалшя. Как ты понимаешь, ш каждым новым уровнем шпошобношти штановятшя вше более шерьезными.

— Слепой, а если ужать твое выступление до «смотрите, что у меня за новая херня»? — спросил я его, наполняя стакан водки почти до краев у всех на виду, уже даже не скрывая своих пристрастий.

— Шипастый, ты бы притормозил, — серьезно заявила мне Гром-баба. — Времени еще двенадцати нет, а ты уже лыка не вяжешь.

— Все я вяжу. Можем забиться, кто сейчас со ста метров в мишень попадет. Если промажу, ты будешь командиром.

— Да я не про это, — смутилась танк. — Но ты… ты совсем уже стал человеческий облик терять.

Не знаю, что именно тогда произошло. Наверное, это можно было сравнить с короткой вспышкой и сильным ударом электричества. Меня будто отнесло в сторону, в какой-то темный пыльный угол, откуда и пришлось наблюдать за всем происходящим, точно зрителю.

— Человеческий? А кто из нас тут человек? Может ты, баба со стальной шкурой и не менее стальными яйцами?

— Шип, ты бы притормозил коней, — посуровела Алиса, которая обычно игнорировала мои перебранки с Гром-бабой.

— А то что? Что вы мне сделаете? — я отхлебнул водки уже из горла. — Вы все живы потому, что вам повезло оказаться в одном квартале со мной.

Странное ощущение. Вроде говорил я и в то же время кто-то чужой. Будто меня заставили заниматься сразу несколькими делами одновременно. Одна часть сознания словно зависла, а другая уже понеслась на порах гнева куда-то раньше. И самое противное, я не мог с точностью определить, где именно нахожусь.

Туман наползал на меня, застилал глаза, окутывал со всех сторон. Казалось, что кто-то куда-то меня вел, словно маленького мальчика, под ручку. Тело теперь стало совсем чужим, незнакомым, непослушным. Пустота все плотнее окутывала меня. Ее звенящее нечто давило сильнее гидравлического пресса. И я растворился в нем.

Возвращение получилось тягостным и мучительным. Меня словно выбросило на берег после кораблекрушения, изредка еще омывая соленой холодной водой. И сквозь режущий свет удалось уловить гул голосов, о чем-то со страстью спорящих.