Юсуф уже допил кофе, когда ему позвонил Ильхан. Извинившись, он оставил нас с Сибель одних.
Я продолжала бороться со сном. В конечном итоге, когда начала вырубаться на диване, Сибель проводила меня в комнату, где расправила диван и застелила чистыми, хрустящими простынями. Я уснула мгновенно.
Утром Сибель приготовила шикарный завтрак, какой любят настоящие турки: омлет с суджуком, оливки, йогурт, разные виды сыров, овощи и главное — свежий хлеб. Я не чувствовала голод до тех пор, пока не увидела всю эту красоту.
— Ты сама печёшь хлеб? — удивилась я.
Сибель стояла у плиты.
— Это лепёшки. Раньше я всегда готовила их к завтраку.
— Ты печалишься об утрате мужа?
Она замялась.
— Да, но… боль притупилась.
Дожарив последнюю лепёшку, Сибель присоединилась ко мне. На ней не было платка, как вчера вечером, но волосы были небрежно собраны в высокий пучок. Сверху она надела старую розовую футболку, а на низ — голубую юбку мелкий цветочек. Я сидела в своей шёлковой пижаме.
— Твой муж бьёт тебя за то, что ревнует?
— Да.
— Разве он не знал, что женится на актрисе?
— Знал. Просто он такой человек. Он бьёт, потому что слаб. Тебя, наверное муж никогда не бил, — рискнула повернуть тему в нужное русло. — Смотрю на Юсуфа — он такой благородный и справедливый.
— Но Мурат был другим. Юсуф и вправду не похож ни на одного мужчину. Мурат бил меня. Всё время показывал свою власть. Он… делал то, чего ни один мужчина не сделал бы. Не в нашей стране.
Я с удивлением и интересом смотрела на неё.
Раньше я часто смотрела турецкие новости, и там каких только историй не услышишь. Не думаю, что культурные ценности остановят психопатов. Мерт занимается мошенничеством, так чего удивляться?
— Боже, что же он ещё делал?
— Унижал.
— Ну, унижение можно ещё вытерпеть, а побои… это больно.
— Мурат мог дать мне пощёчину при родителях, при детях. Мог толкнуть на улице. Но это не самое худшее, и я… могу я быть откровенной?
— Конечно! — я взяла её за руку. — Мы женщины. Обе пережившие плохие дни. Я пойму и осуждать не стану.
— Ладно. Мурат иногда приводил меня к своим партнёрам. Ну… ты понимаешь…
— Нет, не понимаю. Это как? Зачем?
— Он хотел, чтобы я ублажала их, чтобы помогала ему их обманывать. Если я отказывалась, он сильно избивал меня, а родителям говорил, что я виновата сама. И они верили его лжи. Верили в то, что я никчёмная, и осуждали.
Прикрыв рот ладошкой, я хлопала глазами. В такое трудно было поверить.
— Я терпела ради детей, — продолжала она. — Впрочем, мне и идти некуда было без образования, кроме как… Я смирилась со временем, стала делать то, что от меня хотят. Я истерзана, унижена, но не сломлена до конца.