— Именно. И потому больше не собираюсь повторять.

Я смотрела на него и чувствовала странную смесь боли и облегчения.

Эти слова не возвращали ничего.

Не меняли той ночи.

Но впервые он произнес их не мне в кухне, не в темном коридоре и не перед детьми.

Перед людьми, ради мнения которых когда-то отказался от нас.

И это имело значение.

Не достаточное для прощения.

Но настоящее.

Ровен медленно поднялся.

— Я тоже голосовал за изгнание.

Никто не ожидал.

Он посмотрел на меня.

— И считал, что защищаю Серый Хребет. Если бы Велара показала запись...

Я перебила:

— Вы хотите сказать, что проголосовали бы иначе?

Ровен замолчал.

— Не знаю.

— Тогда не надо сейчас делать вид, что один скрытый закон сделал вас другим человеком семь лет назад.

Он принял удар.

— Справедливо.

— Вы увидели троих младенцев?

— Нет.

— Ясно.

Ровен опустил голову.

— Это тоже справедливо.

Остальные молчали.

Велара сидела прямо.

Странно, но после публичного признания Кайрана она выглядела не сломленной, а еще более убежденной в собственной правоте.

— Вот поэтому я и сделала то, что сделала, — сказала она.

Кайран посмотрел.

— Объясни.

— Потому что правитель, который в момент угрозы начинает размышлять о чувствах, теряет власть. Ты сейчас говоришь красиво, потому что семь лет спустя все вы уже знаете цену. Тогда ты бы отказался от титула, Мерс поднял бы роды, восточная граница осталась бы без единого командования, а через несколько месяцев в долине хоронили бы людей.

— Ты не можешь знать, что произошло бы.

— Как и ты.

— Поэтому решение должно было быть моим.

— Оно и было твоим. Я только убрала одну старую запись.

Оскар не выдержал:

— Одну запись, которая могла полностью изменить решение.

— Или могла заставить молодого Альфу уничтожить стаю ради надежды, что трое детей через семь лет окажутся особенными.

Я сказала:

— Вот опять.

Велара повернулась.

— Что?

— "Окажутся особенными". Вы все время возвращаетесь к этому. Будто право детей на отца зависело от того, чем они станут в семь лет.

Она нахмурилась.

— Я говорю о наследовании.

— А я о семье.

— Для Альфы эти вещи нельзя полностью разделить.

Кайран ответил:

— Можно. Я просто слишком поздно понял.

Велара устало посмотрела на него.

— И теперь готов позволить Серому Хребту рассыпаться, лишь бы доказать это.

— Нет. Я готов спасать стаю, не используя детей как средство.

— Иногда правитель не выбирает удобные средства.

— Они не средство.

Вот на этом их разговор закончился.

Не потому, что Велара согласилась.

Наоборот.

Я увидела, что она не согласится никогда.

Для нее трое детей оставались частью системы власти, как бы она ни называла это долгом. Даже сейчас, когда они получили лица, голоса и собственные желания.