А ещё ниже по течению стояли рыбацкие лодки у переката с мужиками, которые вроде бы ловили рыбу, но уж слишком пристально поглядывали вверх по реке. Может, рыбаки, а может и княжьи глаза, посаженные перекрыть протоки. Проверять мы не стали. Я увёл «Плясуна» в боковой рукав, обошёл перекат по мелководью и вышел обратно на чистое русло ниже.
Теперь всё это осталось за кормой. Впереди река лежала пустая, солнце грело, чайки орали над водой, и мужиков наконец отпустило.
Первым заржал Бурилом. Сначала негромко, а потом раскатисто, запрокинув голову.
— Ты чего, Атаман? — Гнус вытаращился на него.
— Рожи… — выдавил Бурилом, утирая глаза. — Рожи у этих, на заставе… Когда долблёнки в кашу пошли… Стоят, рты раззявили, а мы в тумане, как водяные, — были и нету!
Волк оскалился, стирая ладонью сажу с лица. Сажа размазалась, и теперь он стал похож на полосатого барсука.
— А стрелок на долблёнке, помнишь? — Волк хмыкнул. — Лук натянул, целится, всё честь по чести, а я ему болтом в плечо — хлоп. Лежи, родимый, дрыхни.
— Рыжий, а ты видел, как они на корни налетели? — Гнус хлопнул себя по коленям. — Хрясь — и пополам! А задние прямо в передних! Как слепые кутята в плетень!
— Видел, — Рыжий усмехнулся, придерживая руку. — Я в тот миг думал — всё, и нам конец. Ярик глаза закрыл и ведёт, будто по дну ходил сто раз. Душа в пятки ушла и там засела.
— А у меня не в пятки, — буркнул Гнус. — У меня душа вообще из тела вылетела и рядом плыла. Но я ж молчал! Ни слова, ни писка!
— Ты молчал? — Бес приоткрыл один глаз. — Гнус, ты свистнул так, что я на другом конце лодки подскочил. «Тут воробью по колено», помнишь?
— Это я для бодрости! Чтоб дух поднять!
— Ну да. Подняло. Особенно когда Кормчий тебе рот заткнул.
Мужики все разом заржали. Даже Рыжий, который обычно молчал, как колода. Хриплый смех, пропитанный копотью и усталостью, катился над рекой и это был лучший звук, который я слышал за всё время в этом мире.
Бес сидел на банке, привалившись к мачте, и молчал, но на его перемазанном лице блуждала улыбка человека, который наконец сделал то, ради чего жил последние годы. Он не шутил, не хвастал — просто смотрел на воду и улыбался. Я знал, что он думает о Стёпке.
Бурилом поднялся, шагнул на корму и опустил ладонь мне на плечо.
— Мы ему хребет сломали, Кормчий, — сказал Атаман, глядя на золотую воду. — Пока Изяслав новый флот срубит месяцы уйдут. А без кораблей он голый. Соседи его живьём обглодают. Мы себе год воли купили, а то и поболе.
— Может, и поболе, — кивнул я.
— А знаешь, что самое сладкое? — Бурилом прищурился. — Он даже не ведает, кто его так обкорнал. Четверо голых чертей приплыли из ниоткуда, спалили всё дотла и ушли в туман. Ни стяга, ни имени. Для него мы — нечисть. Навь речная.