Дарья посмотрела на рушники. Потом на нас. Потом снова на рушники. И медленно прижала их к груди, загораживая собственным телом.

— Нет, — сказала она. — Вот это вот — нет.

Гнус расплылся в ухмылке, от которой угольная корка на его физиономии пошла трещинами, и шагнул к ней, раскинув чёрные руки для объятий.

— Дарья-матушка! Мы княжий флот сожгли! Весь, до последней щепки! Обними героя!

— Стой, где стоишь! — Дарья выставила вперёд ладонь, но губы у неё уже подрагивали от смеха, который она давила изо всех сил. — Не подходи, ирод! Ты мне своими грабками всю стирку в тряпку обратишь!

— Дарья, я ж подвиг совершил! Мне рушничок полагается! По обычаю!

— По обычаю полагается тем, кто с реки пришёл, а не тем, кто из преисподней вылез! — она отступила на шаг, но Гнус наступал, ухмыляясь и шевеля чёрными пальцами. — Гнус, я тебя половником огрею! Не тронь лён!

— Один рушничок! Один! Уголок! Краешком утрусь и отдам!

— Краешком он утрётся! Да ты краешком весь рушник в половую тряпку превратишь! Я их выбеливала, выкатывала, три дня сушила — а ты лапой⁈ Знаешь, сколько этот лён стоит, чучело ты закопчённое⁈

Гнус остановился, картинно вздохнул и повернулся к толпе, разведя руками.

— Видали? Мужик с войны пришёл, флот сжёг, чуть не помер — а ему рушника жалко! Вот она, бабья благодарность!

Толпа захохотала. Дарья тоже не выдержала — фыркнула, тряхнула головой и махнула рукой в сторону бани.

— Марш мыться, бесы полосатые. Все шестеро. Пока не отскребётесь — даже мимо поварни не ходите, а рушники чистые в мыльне на лавке лежат, я с утра положила. Знала ведь, что явитесь грязнее некуда.

Она повернулась и пошла к поварне, прижимая спасённый лён к груди, но уже через пять шагов обернулась и добавила, тише, теплее:

— С возвращением, оглоеды. Уха на пиру будет такая, что закачаетесь. Заслужили.

Гнус победно задрал подбородок.

— Слыхали? Это потому что я герой!

— Это потому что ты бестолочь и тебя жалко, — бросила Дарья через плечо, не оборачиваясь.

Зоя стояла чуть поодаль. Тихая, в простом льняном платье, и руки прятала в складках ткани, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. Глаза на мокром месте, но она не плакала — держалась, закусив губу, и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и обнаружить, что я привиделся.

Я остановился перед ней. Чёрный, вонючий, ободранный.

— Обещал — вернулся, — сказал я, улыбаясь.

Она кивнула и отвернулась, потому что губа задрожала, но я успел увидеть, как уголки рта дрогнули вверх превращаясь в улыбку, которую она прятала от всего Гнезда, но не сумела спрятать от меня.