— Иди мойся, Кормчий, — сказала она, не оборачиваясь. — Я на пиру место оставлю.

Я пошёл к мыльне, и на лице у меня была такая дурацкая улыбка, что даже Волк, шагавший рядом, покосился и хмыкнул, но ничего не сказал.

* * *

Гнездо гуляло.

Длинные столы стояли прямо на берегу, сколоченные из досок, уложенных на козлы. Дарья расстаралась — горшки с кашей, жареная рыба, караваи хлеба, мочёная брусника в мисках, жбаны с брагой и горячий сбитень в глиняных кувшинах. Всё Гнездо набилось за столы, и даже дозорные сменились, чтобы не пропустить праздник.

Гнус сидел во главе стола, отмытый до розовой кожи, в чистой рубахе, и травил байки, от которых мужики падали со скамей. С каждой кружкой браги его подвиги росли, как тесто на дрожжах. Сначала он «лично поджёг ушкуй под градом стрел», потом «голыми руками утопил троих гридней», а к третьей кружке уже «нырнул под водой от Городца до самого Гнезда, толкая перед собой горящий бочонок».

— … а стрелы летят, а я плыву! — заливался он, размахивая куриной ногой. — И вот такенная рыбина из-под меня — шарах! Я думал — всё, сом утащит! А она мимо! Видать, от моей рожи шарахнулась!

— От твоей рожи и Чернобог шарахнется, — хмыкнул Волк, прихлёбывая сбитень.

— Во! — Гнус ткнул в него куриной ногой. — Точно! Поэтому и выжил!

Рыжий сидел рядом, молчаливый, с перевязанной рукой, и жевал хлеб, макая его в мясную похлёбку. Изредка он усмехался на очередную Гнусову байку, но в разговор не лез. Бес сидел с краю, пил мало, ел жадно и молча. К нему подсел Дубина, молча налил ему браги, молча чокнулся. Бес посмотрел на него, кивнул и выпил. Ни слова не было сказано, но рукопожатие после было крепким. За таким жестом уважения стоит больше, чем за любой речью.

Волк напился первым. Не в дрова, а просто размяк, привалился к столбу и задремал с кружкой в руке, тихо посапывая. Лицо у него во сне стало спокойным, и было странно видеть это выражение на физиономии человека, который несколько часов назад стрелял из самострела в тумане и орал на Атамана.

Вскоре я сидел на перевёрнутой лодке в стороне от общего гула, с кружкой горячего сбитня в руках, и смотрел на причал.

«Навь» стояла у дальних мостков. Трёхмачтовый речной зверь. Ни на что не похожий, невиданный, пугающий. Мой чертёж, ожививший руками Щукаря.

Я сидел и смотрел на неё, и в голове уже сами собой начинали складываться расчёты — площадь парусов, длина галсов, угол атаки крыла при боковом ветре. Голова отдыхать не умела. Даже сейчас, после всего, она уже работала, грызя задачи, как мышь грызёт зерно.