«Вот так, Саша, — пришла в голову мысль. — Хотел быть человеком серьёзным, государственным? Получай. Восемнадцать лет — а уже выглядишь как завсегдатай ЦК. Никакой тебе романтики. Всё чинно, гладко и с визой госбезопасности».

Шофёр — молодой парень с короткой стрижкой — заметил меня, быстро выскочил, распахнул заднюю дверцу.

— Товарищ Васин, машина готова.

Я кивнул, стряхнул несуществующую пылинку с лацкана и сел внутрь. Ухмыльнувшейся моей грации Кравцов, ничего не сказав, сел рядом с водителем, и наше авто помчалось в неизвестность.

Сначала медленно проехали по тихой улице моего района, потом выбрались на проспект. Москва в этот час была удивительно спокойна. Я смотрел в окно и думал.

«Вот кем ты стал, Саша. Бюрократ! И не просто бюрократ, а бюрократ с личной машиной, водителем и даже охраной. А ведь недавно — всего какой-то год назад — я раздавал на улицах кассеты со своими записями, пел песни под гитару, ел с ребятами чебуреки и шашлыки и совершенно не думал о том, что когда-нибудь поеду на приём к самому Михаилу Андреевичу Суслову — секретарю ЦК».

Теперь же это стало самой настоящей реальностью. Непроизвольно усмехнулся.

Кравцов заметил это в зеркале заднего вида и, чуть повернувшись, спросил:

— Что-то смешное вспомнили?

— Да нет. Просто подумал, как вещи меняют людей.

— Это ты верно заметил. Всех нас меняет, — кивнул полковник и неожиданно выдал философское размышление: — В этой перемене главное не потерять себя и, изменившись внешне, не поменяться внутренне.

Всю дорогу до Кремля я размышлял над его фразой, пытаясь понять: изменился ли я внутренне или всё же нет? И если изменился, то насколько сильны эти изменения стали по сравнению с тем днем, когда я перенёсся в это спокойное время моей юности?

Подъехали к пропускному пункту. Кравцов показал документы, охрана проверила списки, шлагбаум поднялся.

— Ну, — сказал полковник, обернувшись, — поехали творить историю.

— Историю мы уже давно творим, товарищ дядя Миша, — хмыкнул я и негромко добавил: — Об этом просто никто в этом мире даже не догадывается.

В приёмной ЦК было тихо и почти торжественно, как в музее. Полированный паркет блестел, мягкие ковры глушили шаги. Секретарь — женщина лет пятидесяти в строгом костюме — проверила моё имя в списке, кивнула и позвонила куда-то по телефону, потом перевела на меня взгляд и сказала:

— Вас ждут. Прошу.

Я поднялся, тщательнейшим образом поправил галстук, как будто от этого зависела вся моя дальнейшая карьера, и вошёл в заботливо открытые передо мной двери.

Кабинет был просторный, но аскетичный. Большой стол, заставленный папками, висящий на стене портрет Ленина, два кресла напротив, журнальный столик, у окна — глобус и несколько книжных шкафов.