Я взял один из отработанных блоков, уже пустой, и повертел в пальцах.

— Знаешь, чем плох негатор, Гришка? Он только глушит. А магия, которую он забрал — пропадает впустую. Уходит в землю, рассеивается теплом. А если…

— … если её вернуть? — глаза Гришки загорелись. — Обратно? В того, кто стрелял?

— Именно.

Я пододвинул к себе чистый лист.

— Мы сделаем антинегатор. Он не будет глушить магию. Он будет её… всасывать. Как губка. Копить. И когда накопитель заполнится — можно будет одним ударом выплеснуть всё обратно. Не просто снять атаку, а отзеркалить её. Удвоенной силы.

Гришка молчал долго. Потом спросил тихо:

— А это… не опасно? Для того, кто носить будет?

— Опасно, — честно ответил я. — Если перегрузить — разнесёт к чёртовой матери. Вместе с рукой. Но если рассчитать правильно…

Я замолчал, глядя на чертёж.

— В общем, так. Эту штуку, — я кивнул на трёхзарядный жгут, — Запускаем в мелкую серию. Для десятников и особо доверенных бойцов. А это, — я положил ладонь на чистый лист, — Будет мой личный проект. Назовём его «Эхо».

— «Эхо», — повторил Гришка, пробуя слово на вкус. — Хорошее имя. Оно и убить может. И предупредить.

Я улыбнулся устало.

— Вот именно. Оно услышит. И ответит.

За окном давно была ночь. Гришка задремал в углу, уронив голову на сложенные руки. А я всё сидел над чертежами, вписывая рунные связки одну за другой, пока не начало светать.

К утру у меня была готова принципиальная схема. Антинегатор на шесть зарядов. Съёмный магазин. Индикатор заполнения. И аварийный сброс — на случай, если пойдёт перегрузка.

Оставалось только собрать опытный образец. И проверить на ком-нибудь, кто очень, очень этого заслуживает.

Я посмотрел на восток, где небо уже наливалось розовым, и подумал об Эдварде Линде. О его покровителях в Лондоне. О тех, кто послал поляков с негатором и револьверами на колокольню.

«Эхо» услышит вас всех.

Рано или поздно.

* * *

Следующий мой визит к Куполу был из самых обычных.

Четыре учебника русского языка и толковый словарь Даля, все четыре тома. В издании Общества любителей Российской словесности при Императорском Московском университете.

Телега с пшеничной мукой прилагалась, для лучшего понимания и взаимодействия.

Я выложил книги на чистую холстину, прямо перед границей мерцания. Рядом поставил открытый мешок муки — пусть видит, что плата честная, старая добрая валюта, уже проверенная.

— Вот, — сказал я, обращаясь к неподвижной сфере. — Это — слова. Много слов. Тысячи. Десятки тысяч. Объяснение всего, что я могу тебе предложить. И всего, что ты можешь захотеть у меня спросить.