Незнакомец, не выдержав взгляда, сделал несколько шагов в мою сторону, раздраженно почесал запястье. Выходило это у него механически, словно это была давняя привычка. Потом он вдруг обернулся куда-то вправо и снова сказал, уже тише:

— Я же говорю… помолчи-и-и. Ты меня сбиваешь.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел мужчина. Но там никого не было. И это начинало меня пугать. Мужчина явно был или одержимым, или, что еще хуже, психически нездоровым. Скорее всего, второе, судя по пляшущим в глазах гостя огонькам безумия. Да и присутствия злого духа я не ощущал.

Поэтому чуть ослабил заряженное плетение спокойствия и кинул его в гостя, в надежде хоть немного прочистить его разум. Гость застыл, глаза на мгновение остекленели. А затем он замотал головой, словно отгоняя морок. И взгляд стал более осмысленным. Плетение «спокойствия» действовало как успокаивающие зелья, которыми напаивают буйных в психбольницах. И сейчас моя способность немного привела его в себя.

— Когда приходят за помощью, — произнёс я, — обычно входят через калитку. И звонят в звонок.

Мужчина с жалким видом развёл руки.

— Я пытался. Долго стоял у забора, и все не решался. Боялся, что прогоните. Прокручивал в голове наш диалог. И пока думал, соседка ваша, которая вон в том доме живет, — он кивнул через плечо на дом, где жила Алевтина Никитична, — заметила меня. Патруль вызвала, — жалобно изрек он. — Пришлось уйти. Мне к жандармам нельзя… Никак нельзя. Они не поймут. Запрут.

Он покачал головой и добавил чуть тише:

— Вот и пришлось искать другой путь. Я через соседей с той стороны прошёл. У них дом пустой, хозяева уехали. А там есть… проход.

— Прореха, — поправил я тихо, уже не для него, а больше для себя.

Значит, он увидел брешь в плетении. Нашёл единственное уязвимое место, где защита не сомкнулась до конца. Это требовало либо везения, либо способностей. Или и того и другого.

Я подошел к нему ближе, не чувствуя угрозы. Он теперь, скорее, вызывал жалость, чем страх. И вблизи выглядел ещё более нелепо. Волосы свисали нечесанными лохмами, сплетенными в колтуны, пальто со следами грязи смотрелось как будто с чужого плеча. И вместе с тем в нём было что-то такое, что мешало списать его просто в сумасшедшие. Глаза бегали, но взгляд был не затравленный, а будто бы целеустремленный. Когда он смотрел на меня, в них читалось что-то осознанное. Испуганное, но осознанное. И жаждущее добиться цели.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он чуть выпрямился. Потёр нос, словно вспоминая.

— Мещерский, — протянул он после паузы. — Павел Аркадьевич Мещерский.