Она как-то слышала его игру на скрипке, и даже ей, не очень сведущей в музыке, было понятно, что играет он слишком «механично», пусть и довольно неплохо. Густаф освоил техническую сторону вопроса, но ему не хватало какой-то искорки. Не хватало азарта. Мила помнила себя в периоды творческого запала, и поэтому видела, что Густафу это чуждо.

Он прекрасный управленец, но весьма посредственный творец. В обоих смыслах этого слова. Но такие люди были нужны в Башне. Рационализм, логика, организаторские навыки — всего это часто не хватает таким, как она, подверженным зову Музы.

«А ведь он был заместителем Армандо Фернандеса… Отца Мигеля…» — вспомнила Мила, и ощутила какую-то странную инородность этой мысли.

Почему все всегда так или иначе сводятся к Мигелю? Она взмахнула руками вверх, будто пыталась погрузиться на глубину под водой, и начала медленно спускаться. Легкое раздражение прокатилось по ней вместе с порывами прохладного ночного ветра.

Мигель… Мигель… Всюду он. А вдруг это из-за него она не может вырваться из этого злосчастного поместья? Что если, это он каким-то образом удерживает ее здесь?

И сама же опять рассмеялась в ночной тишине.

— Быть такого не может! Мигель бы не стал. Он же мой друг…

Он добрый, милый, умный. Всегда поддерживает. И улыбка у него такая теплая…

«Нужно просто найти его и поговорить!» — Мила загорелась идеей и, крутанувшись в воздухе, ловя поток ветра, метнулась в сторону, чтобы выбрать «правильный» угол обзора. Сделала глубокий вдох, на мгновение замерла и медленно выдохнула, избавляясь от лишних эмоций. И то же самое проделала с поместьем: провела руками перед собой, словно расправляя холст, в который вписывались очертания здания.

Смахнула ладонью лишние цвета, оставляя только темную «краску» стен, блеклые пятна окон и рыжие точки светящихся силуэтов людей внутри.

Вскинула голову, как обычно делала, оценивая наброски своих работ.

Рыжие точки озаряли «холст» — кто-то ярче, кто-то бледнее. Некоторые были вообще едва видны, но Милу они не интересовали. Лишь две приковывали взгляд, что отличались от стальных: одна ярко-синяя с едва различимыми каплями алого, другая — золотистая с рыжими вкраплениями.

«Мигель! — отстраненная и опять почти чужая мысль, полная радости. — Вот он!»

Еще взмах руками-крыльями, включение прежних красок, и вот уже Мила прячется на почтительном расстоянии, чтобы слышать и видеть, но не выдать свое присутствие.

На веранде их двое — Мигель и (конечно же она, кто же еще!) Шанкьяхти.

— Я вообще просто хотела извиниться! — Мила услышала расстроенный голос Шанкьяхти и замерла, прислушиваясь, чтобы ничего не упустить. — Извиниться, а не выслушивать снова твои нравоучения! Ты совсем не умеешь прощать, да?