— Почему? — спросил я внезапно севшим голосом.

Максимова мгновение поколебалась. По ее выражению лица я понял, что сюрпризы на сегодня не закончились. Она правильно поняла мой вопрос: я спрашивал не о причинах ее признания, а о мотивах для побега у Анджея.

Мария внезапно приняла решение. Побледнев еще больше, она вынула из рукава новый листок — гораздо тоньше, на рисовой бумаге и заполненный непонятными знаками. Шифрованное послание! Боже, Ожешко — шпион! Тот самый! О котором мне говорил Шешковский. На всякий случай решил удостовериться.

— Кому предназначалась эта бумага?

Максимова склонила голову, стиснула руки, крепко переплетя пальцы.

— Маша, ничего не бойся. Ты поступила правильно, придя ко мне.

— Я догадалась. Эта бумажка, — она бросила презрительный взгляд на шифровку, — была запечатана в маленький конверт. И Анджей попросил передать его жене французского посланника, которая меня посещает по вопросам женского здоровья. Но столь сильно было мое потрясение после предложения побега, что я вскрыла конверт и все поняла…

Она задохнулась в рыданиях. Я подошел и нежно ее обнял. Осторожно усадил на стул. Поглаживая по голове, не спрашивая, а утверждая, сказал:

— Ты, пройдя с нами весь путь от начала до конца, не смогла предать. Не смогла быть просто женщиной, невестой, любимой. На тебе раненые, медицинские учреждения, прививки, помощь отцу… Люди молятся на Марию заступницу, женщины надеются на твою помощь…

— А любовь, Петя? Как же любовь? Предала человека, с которым обручилась. Которому сердце свое обещала… Ты же его не пощадишь, да?

Пришел мой черед застонать, опустить руки с машулиных плеч. Казнить Ожешко? Втащить его молодое крепкое тело на эшафот, сунуть под нож «карачуна»… Его⁈ Боевого генерала, героя «шлюзового кровопуска», мирного взятия Петербурга и яростного штурма редутов у Бранденбургских ворот⁈ Нашего боевого товарища? Друга Чики и многих других?

— Кончилась, Петя, моя жизнь, кончилась, — Маша началась раскачиваться из стороны в сторону, стоило ослабнуть моей хватке. — В монастырь уйду. Стану Христовой невестой.

Я припомнил, что Мария всегда была без ума от стихов. Мне на ум пришли строчки Брюсова:

— «На поле жизненного боя, где Рок влечет нас, как самум, душа возжаждала покоя, молитв и одиноких дум!»

— Да, да! — подхватила Максимова. — Я задыхаюсь!

Снова обхватил ее за плечи, прижал к себе. В глазах неприятно щипало. Пересилил себя, собрал волю в кулак, хотя хотелось выть, рвать, крушить.

— Ты мне это брось, сестрица! Придумала себе монашество! А о людях ты вспомнила? О тех, кто нуждается в твоей помощи?