— Слушай, — сказал он негромко, глядя в стену чуть выше моего плеча. — Ты за меня платишь всю дорогу. И на заставе платил, и за лошадей, и теперь вот за комнату. С меня не убудет. Всё сочту и отдам, до последнего медяка, как только на ноги встану окончательно.

Он говорил ровно, но я видел, чего ему это стоит, потому что мужчина, привыкший всю жизнь зарабатывать руками, никогда не научится спокойно принимать чужое. Краем глаза я поймал взгляд Эйры, стоявшей у нашей двери с ключом в ладони; она явно волновалась о своём, о сегодняшней ночи и о том, что комната у нас одна, и всё же смотрела сейчас на Торна и понимала не хуже меня что он чувствует.

— Иди-ка сюда, — сказал я и тронул его за локоть.

Торн пошёл за мной к дальнему концу коридора, оглядываясь и явно не понимая, чего мне от него понадобилось.

— Так, — сказал я, останавливаясь у окна. — Слушай меня внимательно и до конца. Ты полез в ту каверну не по своей прихоти и не за своим золотом. Ты полез за общим делом, потому что мы были одной командой. И сейчас мы одна команда. Руку ты потерял там же и по той же причине. Я не имею права оставить это как есть.

Я достал кошель, отсчитал двадцать золотых и протянул ему на раскрытой ладони.

— Вот. Этого хватит человеку на полную жизнь, ты сам понимаешь, деньги немалые. Понадобится ещё — скажешь, и разговора не будет.

Торн замер. В коридоре было полутемно, и всё же я видел, как блестит у него испарина на лбу, оставшаяся от дороги и недолеченной хвори, а еще как по лицу одно за другим проходят выражения, ни одно из которых не успевает задержаться: недоумение, потом удивление, потом что-то похожее на злость, потом растерянность.

— Не надо, — сказал он наконец. — Это твои деньги. Мне их никто не платил.

— Я плачу, — сказал ему, и сказал так, чтобы он услышал в этом не любезность. — Эйре я заплатил за её работу. Ульфу заплатил. А ты руки лишился. Бери и не спорь со мной.

Он дёрнулся, чтобы взять, и остановился, потому что потянулся той рукой, которой у него больше не было. Обрубок в повязке качнулся и повис, и Торн замер снова, глядя на него сверху вниз.

Я вдруг заметил, что в коридоре стало тихо. Разговоры у дверей оборвались, все стояли и смотрели на нас в полумраке — Эйра с ключом, Ульф дальше, Алекс, придерживавший короб коленом. Торн обернулся, увидел это, и я понял, что теперь ему стыдно вдвойне. Но он всё-таки кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Возьму.

Он взял монеты левой рукой, неловко зажав их в горсти, и ссыпал в карман. Постоял, глядя в пол. Видно было, что хочет сказать ещё что-то, но слова не идут.