— Спасибо тебе, — сказала Эйра вознице, когда повозка опустела.

Тот молча кивнул и полез на облучок.

Я догнал его и протянул серебряную монету.

— Возьми сверх уговорённого. Довёз ты нас честно и быстро.

Возница взял монету, повернул её к свету из окна и посмотрел на меня с искренним удивлением, будто я сделал что-то, чему в его опыте не находилось объяснения.

— Благодарствую, добрый человек, — сказал он, голос у него потеплел. — Нечасто нынче встретишь такое великодушие. Обыкновенно норовят ещё и урвать под конец, дескать, дорога вышла короче, чем сговаривались.

— Доброй тебе дороги, — сказал я. — И тихой ночи у стены.

Он спрятал монету за пазуху, тронул вожжами, и повозка покатилась вниз по улице, громыхая пустым кузовом. Мы остались стоять на мостовой возле крыльца, впятером, среди сваленных мешков и коробов, под белой стеной с чёрными балками и под тёплым светом, падающим из окон второго этажа.

Внутри нас встретил хозяин заведения, а вернее сказать, тот, кого здесь называли смотрителем постоя, — сухопарый человек лет пятидесяти в кафтане, с толстой книгой на конторке и с той приветливостью, за которой ясно читается привычка считать деньги гостя раньше, чем гость успеет сесть. Разговор вышел коротким и деловым. Выяснилось, что при доме имеется запирающийся склад в задней пристройке, где купцы держат товар, и что место в нём сдаётся отдельно, помесячно либо посуточно. Я взял склад сразу, не торгуясь, потому что таскать кузнечный инструмент по лестницам и держать его под кроватью было бы глупостью, а после хотел взять четыре комнаты. Алекс, услышав про оплату, немедленно заявил, что при деньгах и за себя платит сам, и потребовал комнату отдельную, где никто не станет дышать на его склянки; спорить я не стал, поскольку человек имел на это полное право и, судя по всему, давно этого хотел. Ульфу досталась своя комната, Торну своя, а для себя я снял ту, что на двоих, и, называя её смотрителю, поймал внутри приятное волнение, от которого сам себе улыбнулся. Смотритель выдал ключи на кожаных шнурках, вписал нас всех в книгу, переспросив имена дважды, и потом добрых пять минут растолковывал здешние порядки, из которых главным было то, что он состоит в самых коротких отношениях с квартальным и с ночным караулом, что список постояльцев подаётся каждое утро и что всякое происшествие под его крышей он почитает за личное себе оскорбление. Я заверил его, что мы люди тихие и никаких хлопот от нас не будет.

Мы поднялись на второй этаж, и в коридоре, освещённом одной масляной лампой на стене, все на минуту задержались, разбирая ключи и переговариваясь о том, кто где живет. Торн подождал, пока Ульф протиснется мимо, и подошёл ко мне ближе.