— Я с тобой, — выговорил он через паузу. — Можешь на меня рассчитывать, северянин.

— Я знаю, — сказал ему.

Хлопнул его по левому плечу, придержал ладонь на мгновение и повёл обратно по коридору. Разговоры возобновились сами собой, будто их и не прерывали, Ульф загремел ключом, Алекс что-то буркнул про сквозняк и лестницу, и все начали расходиться.

Я отпер свою дверь, после того как Эйра открыла ее ключом, и вошёл. Девушка шагнула следом, неуверенно, задержавшись на входе.

Комната стоила своих денег, и это чувствовалось с порога. Внизу, в Подоле, за место в общей комнате брали, надо думать, медяков пять или того меньше, а здесь за сутки просили сорок, и за эти сорок постоялец получал широкую кровать с настоящим тюфяком и шерстяным одеялом, крепкий стол под окном с двумя табуретами, сундук для вещей у стены и полку с оловянным кувшином. В углу стояла деревянная лохань, окованная обручами, рядом на низкой скамье ждали свёрнутые полотна и глиняная плошка с мылом. Пол вымыт и застелен у кровати плетёной циновкой, окно закрывали ставни изнутри, а на столе и на полке уже горели две лампы — их запалили заранее, ожидая постояльцев. Пахло смолой от нового дерева и чуть-чуть дымом от фитилей.

Я прошёл вглубь, поставил свой мешок у сундука и обернулся. Эйра улыбалась, но глаза отводила в сторону.

— Ты не против, что я так сразу много на себя взял? — спросил я.

Она не ответила сразу. Постояла, глядя на циновку, потом мотнула головой, отрицательно, будто слова у неё застряли в горле и наружу вышло лишь движение. Потом всё-таки улыбнулась шире. Дышала она чаще обычного.

— Тогда я сейчас выйду, — сказал я. — Чтоб ты могла переодеться и снять с себя всю эту дорогу. Потом позовёшь, и я тоже… мне тоже надо бы.

— Ладно, — сказала Эйра.

И повисла та неловкость, от которой делается жарко в ушах. Меня она отчего-то развеселила, и я тихо засмеялся.

— Ты чего опять смеёшься? — Эйра посмотрела на меня исподлобья, но уголок рта у неё дрогнул.

— Да просто смешно. Не знаю. — Я пожал плечами.

— Хорошая комната, — сказала она, явно чтобы что-нибудь сказать, и прошла осторожно, будто по чужому дому, села на край кровати, положив ладони на колени. Помолчала, оглядывая стены. — Слушай. Неужели мы и вправду откроем здесь мастерскую? В этом огромном городе. После всего, что было. После всей этой жизни.

Я подошёл к окну и отвёл створку ставня. Улица внизу жила негромко: прошёл человек с фонарём в руке, следом двое несли на плече связку жердей, у противоположного дома торговец пирогами перекладывал свой товар в корзине, а от угла неспешно двигалась пара стражников в синих кафтанах, и никто перед ними не замолкал и не жался к стене.