— Вторую, — сказал я.

Следующая капля ушла глубже и вся осела в узлах. Оплавленные края начали расправляться, медленно, будто их отпускало изнутри. А потом и эта порция иссякла. Ну вот, ровно то, чего я боялся: два скопления силы порознь, а между ними участки, до которых ни одна не достала.

— Работают, но этого недостаточно. Ещё!

Третья капля связала между собой предыдущие. Порции нашли друг друга и пошли одним потоком, от головы до кончика хвоста, сращивая разрывы и выправляя узлы. Соня вздрогнула всем телом. Где-то в глубине этой сети шевельнулась её собственная сила, впервые за одиннадцать лет никем не придавленная.

Каталина занесла палочку для четвёртой дозы.

— Стоп, — я положил руку ей на плечо. — Хватит. Поток замкнулся, лекарство больше не расходуется. Четвёртая ляжет сверху и порвёт то, что мы только что срастили.

Она замерла. Палочка ходила в её пальцах, и по стеклу колбы плескался состав.

Мы ждали.

Свечение под шёрсткой сначала сжалось, стянулось к центру и почти погасло, и на этом месте у меня самого похолодело под ложечкой. Может, я поспешил. Может, наоборот, четвёртая была нужна.

Потом оно вернулось.

Зверёк засветился изнутри мягким серебром, просвечивая шёрстку насквозь. Узор на боках вспыхнул и разгорелся, каждая точка отдельно. Соня открыла глаза, огромные и чёрные. На лбу у неё, закручиваясь спиралью, прорезался рог, а вокруг лапок зажглись и поплыли по воздуху крошечные звёзды.

Каталина подалась вперёд.

— Мутации нет, — сказала она, и голос у неё сел. — Это её ступень. Она встала на порог одиннадцать лет назад, за неделю до того, как слегла. Родовая сила набрала своё, а болезнь оборвала перестройку на середине и держала её там. Состав снял болезнь, и Соня просто дошла до конца. Без спячки, без кокона. Ей и не нужен новый, старый она так и не отработала.

— Сходится, — подтвердил я. — Вся сила, что сейчас идёт, идёт из неё самой. Лекарство только разобрало завал.

Соня вскочила на лапки и пробежала круг по клетке, оставляя за собой короткий шлейф искр.

Осев с колен на пол, Каталина поставила колбу рядом обеими руками, бережно, будто та могла разбиться от одного взгляда. Потом закрыла лицо ладонями и замерла.

Отвернувшись к стеллажу, я дал ей минуту.

— Он просил меня посидеть с ним, — сказала она наконец, глухо, из-под ладоней. — А я отвечала: ещё одна попытка, ещё один синтез, и я успею. Одиннадцать лет я твердила эту фразу пустой комнате. — Она отняла руки. Глаза были сухими и красными. — Сегодня она наконец кончилась.

И замолчала, глядя на клетку. Знакомое лицо. Так смотрит повар в зал, когда последний гость ушёл, а ты стоишь с полотенцем на плече и не понимаешь, куда девать руки.