Этот мир еще не знает слова «шпионаж» в его истинном, промышленном масштабе. Для них (и для всех миров за Арками) шпион — это оборванец у городской стены, считающий количество копий в гарнизоне, или подкупленный слуга, подслушивающий, с кем спит герцог. Политическая возня, не более! В моем мире за один чертеж турбины или формулу процессора транснациональные корпорации стирали в порошок целые отделы, а сверхдержавы вели невидимые кибервойны, выкачивая терабайты данных через океанские кабели. Америка поднимала свою промышленность, копируя британские ткацкие станки! Китай построил свою экономику на тотальном реверс-инжиниринге и хакерских атаках, забирая у Запада все — от чертежей истребителей до селекционных семян! Там, на Земле, интеллектуальную собственность Советского Союза воровали прямо и нагло, патентовали чужое и увеличивали свои состояния в тысячи раз. Там кража чужой интеллектуальной собственности была возведена в абсолют, в ранг государственной стратегии выживания. А здесь кузнец может всю жизнь возиться с хрупким железом, даже не догадываясь, что в соседнем королевстве уже сто лет умеют добавлять в плавку нужный процент углерода. И никто не пошлет туда лазутчика, чтобы просто выкрасть пропорции шихты. Никому и в голову не придет напоить подмастерье и выпытать у него не секреты класса его наставника, а температурный режим обжига глины. Они защищают свои границы, но их технологические секреты лежат практически на поверхности.
Увы, пока мне было не до воровства технологий в других странах и мирах. Оставим это на десерт.
Еще я понимал важность рекламы. Понимал мотивацию людей, организацию труда, систему продаж и ту странную, но неизменно работающую вещь, из-за которой человек желает не только предмет, а ощущение от владения предметом. Я умел замечать привычки. Видел, как слабая подача убивает хорошую идею, а правильная упаковка продаёт посредственную. Знал, что людям важна не только польза, но удобство, статус, чувство причастности и возможность рассказать другим о своем выборе. В моем мире на этом строили империи из пластика, приложений и пропущенного через чужие кишечники «элитного» кофе, килограмм которого стоил больше дешевой студии.
В Эваларме уже существовали банки, типографии, страховые общества, фабрики и развитая торговля. Мне не требовалось изобретать капитализм. Он уже сидел в кабинете отца, пил остывший кофе и через Эдвина объяснял мне, что управляющий, который совсем не ворует, подозрителен. Поэтому возможные пути увеличить капитал выглядели не как блестящие дорожки к богатству, а как список проблем, каждая из которых желала сначала сожрать мое время, затем деньги, а потом еще и репутацию.