Столовая встретила запахом горячего хлеба, масла и жареных грибов. У окон уже раздвинули шторы, и утренний свет ложился на белую скатерть длинными прямоугольниками. Мира уже пообедала и перебирала письма между глотками фруктового чая. Элина осторожно намазывала варенье на хлеб, стараясь распределить его до самого края, словно от правильности этого действия зависело благополучие семьи.

— Доброе утро, мама, — сказал я, остановившись у стола и чуть склонив голову. — Доброе утро, Элина.

Сестра подняла глаза, улыбнулась, кивнула и тут же вернулась к своему хлебу. Мира посмотрела на меня внимательнее, чем смотрят на просто вошедшего сына. Проверила лицо, походку, плечи, цвет кожи и, кажется, даже посмотрела, дрожат ли у меня руки.

Спустя минуту к нам присоединился отец. Вошел, кивнул нам и молча сел на свое место.

Я некоторое время молча ел. Грибы оказались достойными, хлеб — мягким, масло — настоящим, домашним. Я ел, думал о деньгах и, видимо, слишком плохо изображал нормального сына за семейным столом.

— Корбин, — произнес отец, откладывая нож, — ты уже несколько минут смотришь на пустую тарелку. Что занимает твои мысли?

Мира подняла взгляд от писем. Элина тоже подняла взгляд, причем сестра смотрела куда осторожнее.

— Пытаюсь понять, могу ли увеличить собственный капитал, — ответил я.

— Вот как? И для чего?

Можно было ответить совершенно по-разному. «Для независимости», «чтобы доказать свою полезность», «для обучения». Можно было выдумать что-нибудь безопасное, удобное для всех. Но если уж я собирался жить в этом доме не как больной питомец, которого гладят по голове и не подпускают к дверям, а как человек, имеющий собственные планы, стоит сказать им правду.

— Для ритуала укрепления основы.

Мира поперхнулась чаем. Пальцы, держащие очередное письмо, побелели.

Элина перевела взгляд на мать, потом на отца, затем на меня. В ее глазах появилась растерянность.

Отец не изменился в лице так заметно, но я увидел, как напряглась линия его плеч. Похоже, зря я сообщил семье, что собираюсь копить деньги на рискованную процедуру, которую они, вероятно, уже отклонили как неприемлемую.

— Это слишком опасно, — сказала Мира. Голос у нее был мягкий, но в этой мягкости не было ни грамма уступчивости. — Корбин, детка, такие вещи не обсуждают между ложкой каши и чаем.

— Твоя мать права, — произнес отец и покачал головой. — Ритуал действительно опасен. И очень дорог…

— Я не собираюсь проходить его сейчас. Накопление такого капитала затянется надолго. Возможно, когда-нибудь я все-таки не удержусь и потрачу их на что-нибудь другое. А возможно, когда сумею накопить двенадцать тысяч, вы к тому времени поверите в мою самостоятельность и разрешите провести процедуру. В любом случае я не прошу у вас денег. Я просто сообщаю о своих планах.