Отец на мгновение сжал губы. Извинением это не было, но ещё вчера я не поставил бы и медного гроша на то, что Эдвин вообще признает ошибку в выборе подхода. Похоже, семейные чудеса у Даллосов существовали.

— Сегодня поступим иначе. Класс принадлежит прежде всего тебе, ты прав… И решения о нём я не буду принимать без твоего участия… Я согласен учитывать твое мнение, однако должен убедиться, что использование навыков не разрушает твои каналы и не ухудшает состояние тела. Согласись, что это разумно?

Я кивнул и отец продолжил.

— Еще я не против дать тебе обучение, но только скорректированное под твои способности и возможности. Самостоятельные эксперименты могут закончиться чем-то серьезнее головной боли. Вчера я видел достаточно, чтобы не считать это реальной опасностью.

Снова киваю, и отец заканчивает:

— И о твоем классе узнают только те, кому это действительно необходимо. Мире я пока не сообщил. Не потому, что намерен скрывать это от неё вечно, а потому, что сперва нам нужен внятный план того, как это лучше сделать. Теперь твоя очередь. Начнём с первого пункта: кому, кроме нас двоих, ты готов рассказать о классе? Я предлагаю Варрена и Хорна, но готов выслушать твое мнение.

Сегодня отец действительно интересовался моим мнением. Пожалуй, вчерашняя беседа пошла на пользу нашим отношениям. Со мной даже стали считаться.

— Варрен и Хорн — лучший выбор, ты прав. Первый понимает каналы и сможет определить, насколько опасен или безопасен расход Фокуса. Второй отвечает за обучение и может заметить то, что лекарь сочтёт несущественным. Предлагаю пригласить обоих и поговорить вместе, чтобы не пересказывать одну и ту же тайну.

Эдвин коротко кивнул.

— Что насчёт твоей матери?

Скрывать класс от матери дальше означало строить ещё один этаж семейной лжи, причём на фундаменте, который уже потрескивал. Недосказанность обладала неприятным свойством всплывать именно тогда, когда все участники оказывались в одной комнате, а любой честный разговор превращался в сцену из дешёвого ситкома: кто-то случайно произносил лишнее за ужином, ложки замирали на полпути ко рту, затем начинались обвинения, крики, заламывания рук.

— Матери тоже нужно сказать, — произнёс я после короткой паузы. — Возможно даже сегодня. Чем дольше мы молчим, тем сильнее она будет расстроена тем фактом, что мы эту новость скрывали. Я поговорю с ней сегодня и объясню всё сам.

Эдвин несколько секунд смотрел на меня, затем медленно покачал головой.

— В том, что ей следует узнать сегодня, ты прав. В остальном, пожалуй, нет. Вчера ты уже продемонстрировал, насколько хорошо умеешь подбирать слова в сложном семейном разговоре.