Наложив на хлеб порядочный кусок ветчины и соленый огурец на тарелке я одним махом опрокинул вторую рюмку.

У меня перехватило в груди. Горло и пищевод будто обожгло кипятком.

Теперь я понял, что вначале я был напряжен настолько, что не особо распробовал вкус алкоголя.

Сейчас водка показалась неестественно крепкой и ароматной. Я даже не мог в первые секунды вздохнуть.

— А? Какова? — весело наблюдал за мной посол, — Скажи вещь превосходной степени? Теперь прочувствовал?

Он слегка похлопал меня по плечу. Пока я жевал закуску.

Я закивал головой вытирая слезы, скудно хлынувшие из глаз.

— То-то я смотрю ты первую не распробовал. Думаю не может быть, чтобы так спокойно рюмашку махнул. Такого ни в каких америках и европах нет и не будет.

— Каналья, что это? Чача? — я удивленно поднял растерянный взгляд на хозяйку дачи.

— Кизиловая водка. Шестьдесят градусов. Тройного перегона, домашняя. Друзья из солнечной Армении привезли. Ты как?

Марго сочувственно улыбалась и смотрела на меня. Я заметил, что она пригубила совсем чуть чуть.

Спасибо, что не из Грузии, а то это был бы полный комплекс в череде текущих событий.

— Нормально, — ответил я, когда обжигающие ощущения стали утихать.

— А что ему будет? Натуральный продукт, безо всякой химии. Но главное, как говориться не что ты пьешь, а с кем ты пьешь! Согласен, Александр? — вопрошал Казимиров

Я оглядел присутствующих и кивнул. Не соглашаться было бы глупо. Хотя особого удовольствия от совместной трапезы с «пиджаками» я не испытывал.

— Я думал это какая-нибудь особая посольская водка.

— Нееее. Кизил это вещь!

Казалось, что чем больше мы пьем вместе, тем ближе должны быть друг к другу, но от обоих кгбшников веяло каким-то серым гранитным холодом, который все больше усиливался.

У меня появилось чувство, что Комиссаров испытывает ко мне тоже самое. Я был чужаком для людей его круга.

Пиджаки молча наблюдали за моим поведением изредка отвлекаясь на окружающую действительность.

А в этой действительности Марго постоянно вставала, садилась, ходила на кухню за пепельницей, потом уходила, чтобы вытряхнуть окурки.

Время от времени она вставала, чтобы сделать музыку то потише, то погромче.

Играла итальянская эстрада на двухкассетном магнитофоне. Тото Кутунио хрипел про «Лашате ми кантаре», посол громко разглагольствовал о чем-то понятном ему одному.

Это была смесь политики, юмора, постулатов марксизма-ленинизма, размышлений о молодежи, будущем мира.

Он тут же перескакивал на какие-то истории о резидентах и секретарях посольства, тут же вспоминал о том, что эта информация не подлежит разглашению. Время от времени он обращался к своей супруге Татьяне с вопросом: «Ну ты помнишь».