И тут Лина осознала одну вещь, которая легла на душу не тяжело, а спокойно, как ложится на землю первый снег - ровно и чисто. К Марку у нее больше не было того трепетного, колючего волнения, которое она чувствовала раньше. Того, от которого замирает сердце и путаются слова. Теперь ее чувство к нему было другим - теплым, глубоким, но совершенно не романтичным. Это была забота, почти сестринская, желание поддержать, дать точку опоры. Дружба.
А вот с Артемом… с ним все было иначе. И дело было не в одной улыбке или в том, как он ее проводил. Дело было в том, как он видел ее. Не только ее истории, не только ее работу в кофейне, а ее саму - усталую, растерянную, смешную, настоящую. И не просто видел, а принимал.
И, лежа в темноте, Лина вдруг подумала:«А что, если он и правда в меня влюблен? Не громко, не напористо, а вот так - тихо, по-своему, через заботу, через шутки, через то, что всегда оказывается рядом именно тогда, когда нужно» .
Эта мысль не пугала. Она была мягкой, как старый свитер. И Лина уснула с ней, чувствуя, как день, полный дождя, смеха и тихих откровений, наконец-то укладывается внутри, становясь частью ее истории - той самой, которую она когда-нибудь обязательно расскажет.
Глава 13. Тихий разговор о том, что не ложится в слова
Глава 13. Тихий разговор о том, что не ложится в слова
Утро в кофейне выдалось суетливым: поток гостей будто решил наверстать все пропущенные дни, и Лина крутилась между стойкой и витриной, стараясь не уронить ни чашку, ни улыбку. Но улыбка сегодня давалась тяжелее обычного - внутри все время что-то подергивалось, как оголенный провод, и любое случайное движение Артема заставляло ее вздрагивать.
Он, казалось, ничего не замечал. Или замечал, но делал вид, что не замечает. Приносил ей стакан воды, когда она забывала пить. Тихо подсказывал, какой сироп взять, если она на секунду зависала над бутылочками. И все это - как обычно, по-дружески. Но именно это «по-дружески» теперь и сбивало Лину с толку.
Потому что чем привычнее и теплее были его жесты, тем яснее она понимала: для нее они уже не просто дружеские. И от этого становилось тяжело. Ей не хотелось терять его как друга. Не хотелось, чтобы между ними повисло неловкое «а что это было?». Не хотелось, чтобы он вдруг стал смотреть на нее по-другому - так, будто она теперь не напарница, не Лина, которая вечно путает ванильный и карамельный, а что-то большее. Или меньшее.
А еще было стыдно перед самой собой: она ведь только-только разобралась с чувствами к Марку, поняла, что это теперь просто забота, почти сестринская. И вот теперь внутри будто открылось другое окно, и в него потянуло совсем другим ветром.