Аластер внимательно следил за его мимикой и не упустил, как дернулся кадык и Матей неловко кашлянул.

– Это такой огромный труд, – притворно посочувствовал Роули. – А не было ли среди этой трети какого-то особенного?

Пан Швах на мгновение отвел взгляд и одновременно с этим ответил:

– Нет. О чем вы, простите? Можете повторить вопрос?

Роули весь подобрался, учуяв, что на верном пути. Людские пороки он знал лучше, чем собственный характер.

– Вы нашли необычный череп, со знаками или символами, а быть может, с рисунком и забрали его себе, да? – Пан Швах после этих слов сделал шаг назад.

– Я не понимаю, о чем вы. – Его голос стал еще выше и зазвучал фальцетом.

– Вы как ценитель не могли оставить его в той куче неопознанных костяных голов.

Матей отступал и оглядывался, скорее всего, в попытке позвать на помощь.

– Я… я спешу. Время вышло. Пропустите! Мне надо на рабочее место.

– Стойте! – строго приказал Роули и поднял руку ладонью вверх. – Отдайте череп, и я клянусь, что никому не скажу, что вы его украли.

– А запись? – спросил вспотевший пан Швах.

– Удалю после того, как вы отдадите мне череп.

– Зачем он вам?

– Мой родственник, – ляпнул Роули и рассмеялся, не сумев сдержаться, чем еще больше напугал реставратора.

Матей судорожно сглотнул и промямлил:

– Он в отеле, в двух кварталах отсюда.

– Ведите! – велел Аластер.

Не оборачиваясь, он завел руку за спину и показал большой палец, зная, что Софи со свитой наблюдала за ними.

Не прошло и получаса, как горе-реставратор, утирая потный лоб одной рукой, второй протянул Роули бумажный пакет с логотипом магазина одежды, в котором лежал череп. Аластер выудил его и принялся осматривать с разных сторон.

– Глазные впадины, – подсказал пан Швах.

Роули поднес череп к лицу и увидел мелкие римские цифры, выведенные каллиграфическим монашеским почерком по костяной окружности обоих глаз.

– Благодарю. – Он продемонстрировал включенный диктофон и то, как удаляет запись, которая шла все это время. – И, пан Швах, никому никогда не рассказывайте о своей находке. Запомните! Никому и никогда.

Под отелем уже стояла неразлучная троица, и Аластер, вместо того, чтобы снова испытать собственническое чувство по поводу внимания Софи, отчего-то признал тот факт, что привык к ним. И к Дагмар, которая мучилась жаждой мести, и к Абраксасу, который страдал от одиночества и от тоски по своей расе, но никому в этом не признавался. И к Софи… Особенно к Софи.

Резкая боль пронзила руку, и на его правом запястье появились три ровные черные линии татуировки. Как у Мортем.

«Что, к упырям, это могло значить?»